Анна Старобинец: «Приморье показалось мне российским Зазеркальем»

На российском литературном горизонте за последние годы появилось немало одаренных писателей, но есть у некоторых одна не очень приятная черта — в их книгах витает неистребимый нафталиновый запах «толстожурнального» формата. При всех талантах эти писатели продолжают на один и тот же манер говорить на те же надоевшие темы. Анна Старобинец — не из этого числа. Прекрасно понимая саму природу языка, она свободно экспериментирует и с «ужасами», и с фантастикой, и с детской литературой, никогда не теряя социальной остроты. В 2000-е годы вышло два сборника ее взаправду пугающих мистических рассказов «Переходный возраст» и «Резкое похолодание», в которых слышатся отголоски «городских страшилок», освоенных на более серьезном уровне. Культовым любят называть роман «Убежище 3/9» (2006), в котором современность скрестилась с реалистично нарисованными, а оттого — устрашающими героями и темами русского фольклора.
Рассказы были почти все раскуплены для экранизации (один приобрел Федор Бондарчук), мало того, Анна Старобинец сама работала в кино. Русское отделение Walt Disney пригласило ее писать сценарий сказки «Книга мастеров» по мотивам русского фольклора. Правда, как соавтор Анна экранизацией осталась недовольна, посчитав, что ее работу выхолостили и превратили в «капустник». А вот другое сотрудничество с киношниками — авторами русско-японского мультфильма «Первый отряд», где смешались аниме, мистическая конспирология, Вторая мировая и пионеры-герои, было удачным. Анне поручили написать вольное продолжение в виде книги. Писательница поступила неординарно: поместила действие в наши дни, связав сюжеты не напрямую, а общей темой. Точно так же она обошлась и с двумя своими детскими книгами «Страна хороших девочек» и «Котлантида» (это вовсе не «ужасы», а веселые занимательные сказки): в них просто появляются одни и те же персонажи, но рассказывают книги совершенно разные истории.
С «хоррора», кино и детской литературы Старобинец смогла легко переключиться и на сложно устроенную фантастику. Ее последний роман «Живущий» — провокативная антиутопия, в которой современные тенденции доведены до крайности: мир живет при тоталитарном господстве социальных сетей, овладевших всеми уровнями человеческого существования.
Но если вы попробуете найти имя Анны Старобинец в Интернете, то в первую очередь вы наткнетесь на ее журналистские материалы: сегодня она пишет для еженедельника «Русский репортер», готовя действительно остроумные статьи. В качестве спецкорреспондента она объездила многие уголки России, включая Приморский край. Все, что она думает о литературе, Бабе Яге, антиутопиях и Владивостоке, писательница рассказала в интервью нашему журналу.
— Почему вы решили в нескольких своих книгах использовать фольклорные мотивы? Что именно привлекло вас в русских сказках?
— Что касается писательской «кухни», то фольклорные персонажи — находка для фантаста. Их не надо выдумывать с нуля, они давно уже существуют в сознании и подсознании человечества. При этом фольклорные — читай «языческие» — персонажи в мире христианском лишены какого-либо ореола святости, игра с их образами не кажется ни пошлостью, ни святотатством. Ну и, наконец, древность и повсеместная известность (кто не читал народных сказок?) фольклорных персонажей вызывает инстинктивное доверие у читателя.
Теперь, что касается меня лично, — естественно, я использовала в основном русский фольклор, так как существую внутри русского культурного поля. Русские народные сказки всегда казались мне незаслуженно недооцененными. В сборниках для детей они, как правило, изложены кондовым, клишированным языком. В кино, мультфильмах и спектаклях фольклорные персонажи невыносимо лубочны, однозначны, однобоки. Между тем они — древние боги этой земли. Какая-нибудь баба Яга — в исконном ее варианте — во-первых, чрезвычайно кровожадна, уж точно не менее чем какие-нибудь древнегреческие божества или персонажи скандинавского эпоса (русская сказка вообще на порядок более жестокая, изощренная, жуткая, чем сказка европейская). Во-вторых, Яга крайне амбивалентна, неоднозначна: она существует вне привычной для нас европейской (христианской) морально-этической системы, у нее своя, божественная, логика: она может заживо запечь тебя с яблоками, а может открыть тайну жизни.
— Каким образом, по-вашему, эти герои связаны с «городскими легендами» — и современной реальностью? В состоянии ли, скажем, простой человек эту связь осознать?
— Связь с современным фольклором исключительно косвенная, но есть. Фольклор — своего рода детское подсознание нации, и сравнение фольклора современного и древнего показывает, насколько народ «подрос» и как изменился его характер. Может ли «простой человек» осознать эту связь? Я не хочу думать про некоего абстрактного «простого человека с окраины», не понимает — его проблема, зачем ориентироваться на троечников? Мой читатель должен иметь в голове достаточное количество извилин, чтобы понять, о чем книга, — в противном случае я не интересна ему, а он мне.
— Не сложно ли было для вас перейти от «взрослой» литературы к «детской»? Почему вы решили связать их «по касательной», не сделать цикл с началом-продолжением?
— У меня есть семилетняя дочь — я стала писать для нее. Никакого «перехода» от взрослой литературы к детской у меня не было — с детьми надо говорить так же, как и со взрослыми, просто не употреблять незнакомых им слов. Мне действительно показалось, что нашим детям остро не хватает волшебной семейной сказки на российском материале — поэтому я придумала «Страну хороших девочек» и «Котлантиду». Связь по касательной для меня принципиальна. С детства не люблю книг с продолжением — от них у меня всегда оставалось ощущение, что писатель не способен показать настоящее чудо, и подменяет его серией мастеровитых забавных фокусов.
— В «Живущем» вы использовали образ «Смешариков» в довольно негативной интерпретации. Вам и вправду не нравятся «Смешарики»? Почему, по-вашему, им удалось стать таким успешным брендом — даже в международном масштабе? При этом «Книга мастеров», нацеленная как раз на массовый успех, оказалась, можно сказать, провальной.
— Я с уважением отношусь к создателям «Смешариков», но сами смешарики мне и вправду не нравятся. Не нравится, как они выглядят, не нравится их условность, примитивность, однозначность морально-этических выборов. Мне они не близки. При этом не могу не признать, что это качественно сделанный проект талантливых людей и на российском поле у него сегодня практически нет конкурентов (впрочем, слухи об их успешности за рубежом сильно преувеличены). «Книга мастеров» — совершенно другая история, это грубый проект, рассчитанный на стопроцентное быдло, и я рада, что быдла у нас оказалось меньше, чем мнилось продюсерам.
— Реально ли снять фильм на основе российских сказок — так, чтобы он был понят массовой публикой и международной аудиторией?
— Реально. Чем российские сказки хуже сказок братьев Гримм? Причина неудач — вовсе не в литературной основе, а в неправильных установках продюсеров, ориентирующихся на эту самую «массовую публику», которая в их фантазии явно представляет собой сборище слабоумных.
— Легко ли вам работать с «заказным» материалом? Стоит ли это того — насколько смущает вас конечный результат?
— Чисто теоретически, не вижу ничего плохого в том, чтобы работать на заказ — профессионалы так делают. В случае с «Книгой мастеров» — да, меня очень смущает конечный результат. Российское кино — это такая ловушка для сценариста: творчество коллективное, он не отвечает за конечный продукт, зато в итоге оказывается крайним. Естественно, на Западе это тоже коллективное творчество, но там, как правило, общий уровень качества и интеллекта в киноиндустрии выше, поэтому сценарист в некоторой степени может «довериться» продюсеру и режиссеру. Что касается «Первого отряда» — это совсем другая история. Я писала роман по фильму, а не сценарий, и «заказной» была только общая тема
и персонажи, в остальном же мне была предоставлена свобода.
— Почему вы решили поместить действие этой книги, например, в политически неоднозначную крымскую обстановку? Стремитесь ли вы к политической остроте?
— Мне кажется, хорошая фантастика должна быть в какой-то степени актуальна, социальна и злободневна — иначе получается сиропное фэнтези.
— Помогает ли вам как-то журналистский опыт, отзывается ли он в сюжетах, героях? Как вообще соотносятся ваш опыт писателя и журналиста?
— Журналистский опыт я использую в своих сюжетах, как и любой другой жизненный опыт. Это естественно: практически любой писатель, как сорока, старается утащить в свои книги все, что хоть немного блестит. Вообще же опыт репортера довольно-таки близок к опыту писателя. Любой хороший репортаж — это своего рода рассказ, и строится он по тем же законам. В репортаже, как и в рассказе, должны быть завязка, развитие действия, кульминация и развязка. В репортаже должны быть главные герои и второстепенные. Должен быть конфликт. Ну и, само собой, катарсис.
— Вас постоянно сравнивают со Стивеном Кингом, Людмилой Петрушевской, Филиппом Диком и т.д. Читаете ли вы этих авторов, действительно ли на вас повлиял кто-то из них?
— Да, я читаю всех этих авторов. В некоторой — незначительной — степени на меня действительно повлияли Стивен Кинг и Филипп Дик.
— Почему вы решили обратиться к жанру антиутопии? Вообще, почему антиутопии так актуальны в современной России — от Сорокина до Рубанова?
— Антиутопия — жанр-предчувствие, мрачный, умный, очень уместный сегодня жанр. Почему он популярен в России, спрашивать лучше не у меня, а у Быкова, Рубанова и т.д. В «Живущем» России нет, а есть глобальное планетарное общество будущего. Видимо, есть в мнимом болотном спокойствии сегодняшней России какой-то тревожный «душок», который улавливают чуткие писательские носы, — ну, или в данном случае мозги и сердца. Что до меня — мне было интересно придумать в деталях некий «дивный новый мир», провести гротескную, но при этом логичную проекцию из жизни сегодняшней в жизнь послезавтрашнюю.
— Действительно ли вы опасаетесь, что нынешние тенденции могут довести человечество до этого состояния, иначе говоря: пугает ли вас растущее всепроникновение социальных сетей?
— Социальные сети меня, да, пугают — они напоминают ульи общественных насекомых, самодостаточное роение, в котором каждый отдельный юзер — лишь «клетка» общего организма.
— Вы могли бы сформулировать коротко: Владивосток — это Россия, не Россия или «другая Россия»?
— Приморье показалось мне российским Зазеркальем — эти автомобили с правым рулем на русских дорогах, эти парадоксальные люди, снимающие кино о защите дикой природы, а в свободное время охотящиеся на тигров, это абсурдное отсутствие свежей рыбы местного улова в магазинах и ресторанах… Эта красота — невероятная, пастельно-дымчатая, бесконечно далекая от привычной «среднерусской березовой», — красота, которую не удается испортить даже уродливыми советскими постройками и грудами мусора…
И главное — эта невероятная близость Востока. Мысль о том, что на уик-энд всегда можно смотаться в Китай. Мне как человеку, привыкшему по умолчанию считать себя жителем пусть и восточной, но все же Европы, только в Приморье стало понятно, что значит «Россия между Европой и Азией».
Текст Макса Туулы, фото предоставлено Анной Старобинец, опубликовано в бортовом журнале «Владивосток Авиа» №49, 2011 г.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>