Гений перемены мест

Известный московский писатель Евгений Попов исколесил родину вдоль и поперек и побывал во множестве зарубежных стран. Озадачившись этим фактом, приморский писатель и переводчик Александр Белых с пристрастием допросил некогда опального литератора о взаимосвязях между географией и литературой. В ответ Попов высказал парадоксальную идею: хотя он сочиняет и путешествует с юности, и это плодотворно сказывается на обоих занятиях, «туризм» и «творчество» — это таки те две вещи, которые он терпеть не может.
— Вы советский писатель? Или антисоветский?
— «Я не кадетский и не советский»,— как поется в известной песне про жареного цыпленка. Полагаю, что писатель и должен быть таким цыпленком, а не комиссаром или властителем дум. Весь, без исключений, опыт мировой литературы подтверждает эту мою спорную мысль. Советский писатель — это была новая литературная порода, выведенная большевиками для обслуживания их завиральных идей. Нечто вроде лисопесца, шапки из которого продают на станции «Барабинск» за 1000 руб. штука, потому что на местной звероферме этими шапками платят зарплату. Пустующую нишу советского писателя нынче заняли многочисленные, разных рангов и интеллектуальных возможностей, производители «попсы». Но они, собственно, не писатели, а бизнесмены, в чем, наверное, нет ничего дурного, кроме дури (во всех смыслах этого слова).
— Как вы ощущаете зазор между литературой как вымыслом и собственно жизнью, дающей вам сюжет?
— Такого зазора не имеется, по крайней мере, для меня. В России жизнь богаче вымысла, а литература богаче, чем жизнь.
— С чего началась ваша литература: с мысли о странствиях или с желания воплотить какие-то куски жизни и переживаний в слово?
— К пятнадцати годам я прочитал довольно большое количество разных книжек, и мне почему-то тоже захотелось стать писателем. Мне нравилось писать на бумаге выдуманные истории, и я смутно грезил о том времени, когда мои каракули обретут типографский вид. Жизнь я воспринимал как приятное пожизненное заключение, где можно встретить много интересных лиц и персон. Ведь люди такие странные и каждый из них — целый мир. Вне зависимости от ума, талантов и социального статуса. Буквальное странствие в пространстве — вещь условная. Можно странствовать и вокруг своей комнаты, как Ксавье де Местр. Или вообще сидеть в помещении, обитом пробкой, как нелюбимый мною Марсель Пруст. Или лежать в койке, как коммунистический святой Николай Островский.
— С чем было связано ваше первое путешествие?
— В шестнадцать лет во время каникул я заработал немного денег в геологоразведочной экспедиции и поехал в город Ленинград, где деньги быстро кончились, и я поступил грузчиком на овощную базу станции «Кушелевка». После чего направился общим вагоном в Одессу, чтобы посмотреть легендарные места, описанные Константином Паустовским в его автобиографической трилогии. Денег на обратный путь хватило только до Новосибирска, оттуда я до родного города добирался зайцем и «Христа ради». Появился в своем десятом классе «усталый, но довольный». В красной рубахе и с малой бородой. Впрочем, когда я был еще классе в пятом, отец взял меня с собой в Москву. Отец был офицером, и его в Москве задержал патруль за то, что он прогуливался по столице в форме и в домашних тапочках. Ссылка на мозоли не помогла. Отец умер, когда мне было пятнадцать лет, и с тех пор я живу на свои деньги.
— В юности было у вас такое — «в Москву, в Москву!» Или — «в деревню, в глушь, в Саратов»…
— В юности у меня было — «в Москву», потому что в Красноярске меня вряд ли ожидало бы что-то хорошее. Учитывая то, что я к шестнадцати годам мальчик был шустрый, вместе с товарищами (одним из них был мой лучший друг, ныне известный писатель Эдуард Русаков) выпустил три номера самиздатского литературного (не политического!) журнала, понятия не имея о том, что и это запрещено. Вследствие чего был исключен из комсомола (в котором ни до, ни после исключения не состоял), получил в школе волчью характеристику и был вызван в местное КГБ, традиционно расположенное на улице Дзержинского. Где на вопрос некоего капитана Пирожкова о моих жизненных планах ответил, что в институт поступать не стану, а сначала «поварюсь в рабочем котле». После чего сел в поезд и покинул милую малую родину. Окончил Московский геологоразведочный институт, где всем на мою характеристику было плевать, ее даже, как потом выяснилось, не прочитали. Как геолог работал на урановых рудниках в Якутии, на Таймыре, в Красноярском крае, на Кольском полуострове, в Забайкалье. Бросив денежную профессию ради свободного писательского времени, долгие годы служил разъездным инспектором в Художественном фонде и побывал во множестве маленьких и больших российских городов и городков «от Москвы до самых до окраин».
— И какая она внутри — Россия?
— Примерно такая же, как снаружи, но только еще более таинственная и мистическая.
— Вы можете вспомнить, какие сюжеты вынесли из этих перемещений?
— Боюсь, что наше интервью затянется до бесконечности. Ну, например в Калиниградской области, на берегу Куршского залива два негодяя жарили украденного лебедя (рассказ «Героический поступок, связанный с убийством лебедя Борьки»). На Алдане пьяные бичи потеряли на перевале гроб с телом своего милого товарища (рассказ «Обстоятельства смерти Андрея Степановича»). В Питере страдающий половым бессилием молодой человек неожиданно излечился от своей хворобы, публично соблазнив на Аничковом мосту свою любимую, но потом забичевал и рассказал мне все это ночью на станции «Саянская» (рассказ «Голубая флейта»). В хакасском городе Абакане нуждающийся служитель культа пытался продать сверстнику, директору местного музея, свою семейную реликвию, которая оказалась фальшивкой (рассказ «Чиновник»). В подмосковном Дмитрове в шашлычной жарили собак, а посетители, подобно корейцам, этих собак с удовольствием ели (рассказ «Свиные шашлычки»). В Воронеже Наталья Евгеньевна Штемпель, некогда юная подруга Осипа Мандельштама, спасшая его «Воронежские тетради», водила меня на излете советской власти, году эдак в 1981-м по его тайным местам и показала телефонную будку, из которой ссыльный и полубезумный поэт звонил в местную «гэбуху», чтоб хоть кому-то прочитать новые стихи (роман «Душа патриота»). Наступила перестройка и квартирный вор спасает интеллигента от самоубийства (пьеса «Хреново темперированный клавир»). Хватит? А то можно еще…
— Вы путешествуете в поисках сюжета, или так получается: побывал где-то, родился рассказ?
— Ну, нам средства не позволяют путешествовать в поисках сюжета. Да и глупо в Тулу ездить со своим самоваром. Сюжеты в России под ногами валяются, причем драгоценные, не бижутерия.
— Во Владивостоке нашли что-нибудь ценное?
— Я впервые побывал на Тихом океане в прошлом году и очарован городом, хотя он совершенно для меня «не мой», экзотический. Следствие пребывания — рассказ «Случай на станции „Ваварка“», несколько эссе. Наверняка еще что-то будет, такие встречи даром не проходят.
— Много ли стран вы посетили, и насколько зарубежные поездки обогатили ваше творчество?
— Я туризм терпеть не могу, равно как и слово «творчество» применительно к самому себе… Где я был? Дай Бог памяти. Финляндия, Чехословакия, Польша, Румыния, Венгрия, Болгария (совсем недавно, и это — великая страна), Швеция, Италия, Германия, США, Франция, Великобритания, включая Англию и Шотландию, Испания, Кипр, Турция, Израиль, Египет… Все, вроде? Не так уж и много получается. Ну еще — Украина, Белоруссия, тоже ведь зарубеж теперь, Латвия еще, Эстония, Китай… Первая зарубежная поездка у меня была в Прагу в 1988 году сразу же после того, как меня восстановили в Союзе писателей, откуда исключили в 1979 году за альманах «Метрополь», одним из составителей которого я был наряду с Василием Аксеновым, Андреем Битовым, Виктором Ерофеевым и Фазилем Искандером. Я приехал к друзьям, диссидентам-славистам Задрожиловым, выгнанным отовсюду после 1968 года. Тогда в Чехословакии еще крепко стояла советская власть, у нас вовсю бушевала «перестройка», и Задрожиловы каждый вечер собирали «на меня» своих друзей, которым я рассказывал о творящихся в Москве демократических чудесах типа готовящейся публикации «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына.
— Из тех стран, что вы посетили, какая кажется вам наиболее литературной?
— Россия. И я в ней поэтому живу. На втором месте Болгария, где у меня есть замечательный друг, поэт Георгий Борисов, который вот уже 25 лет издает по-болгарски на «медные деньги» журнал «Факел», практически весь состоящий из переводов современной русской литературы. От «А» — Аксенова, Алешковского, Астафьева, Ахмадулиной до «Я» — Ямпольского, Яркевича, Яшина. Финляндия еще — литературная страна. Это, кстати, первая «капиталистическая» страна, где я побывал и где у меня с той поры переведено пять книг.
— Как опыт путешественника отразился на вашем писательском мировосприятии?
— Опыт и мировосприятие заключаются в том, что я с удовольствием убедился — все люди в принципе одинаковые несмотря на внешние национальные различия. Я своих персонажей во многих странах встречал, например, в пьяном шотландском поезде следующем из Лондона в Глазго. Или в городе Бер-лез-Альп на юге Франции, где наконец-то впервые за жизнь встретил настоящего убежденного коммуниста, у которого в мобильнике звучала мелодия Пахмутовой «А Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди». В Швеции я за месяц написал большую часть романа «Мастер Хаос», основное действие которого перемещается из России на остров Готланд, роман «Накануне, накануне» — это финские и немецкие реалии. Есть детали бытия, которые невозможно взять из Интернета, чтения или чужих рассказов, и если они писателю нужны, ему необходимо путешествовать. Обязательно уезжать и обязательно возвращаться.
— Герои романа «Накануне, накануне» живут в Германии, на берегу Штарнбергского озера, знаменитого гибелью Людвига Баварского. Вы сначала поселились там, а потом придумали сюжет, соблазнившись пейзажем? Или вы выбрали это место для романа из символических соображений?
— Сначала поселился, а потом придумал сюжет, соблазнившись не пейзажем, а Тургеневым, которым интересовался с юных лет. Но и пейзажу с могилой — не пропадать же им, раз они уже есть. У рачительного хозяина-писателя все должно идти в дело, включая лицо, одежду, душу и мысли.
— Знаю, что баварцы жутко обожают своего экстравагантного короля… Он ведь был сказочный художник, но судя по насмешливому стилю ваших произведений, он должен быть вам чужд… А его творения, замки там и прочее, как пришлись вашему глазу?
— Я увлекся этой персоной, посмотрев фильм Лукино Висконти. Это — трагическая, неординарная, изломанная персона, далеко опередившая свое время. Замки великолепны, как талантливый бред доброго сумасшедшего. Но, конечно же, он мне чужд. Он — король, а я — пролетарий. Он — гомо, я — гетеро.
— Обязательно ли читателю перечитать роман Тургенева «Накануне», чтобы полностью понять авторский замысел? Или это просто литературный юмор?
— Мне один человек лет десять назад предлагал издать оба романа под одной обложкой, но потом он во время дефолта — 98 разорился, и я его с тех пор никогда не видел. Вообще-то лучше перечитать, особенно если никогда не читал. Или читал в школе, откуда лично я, например, вынес стойкую ненависть к Тургеневу, персонажи которого всё что-то говорят, говорят, но ничего не делают. Или, в лучшем случае, лягушек режут. Потом я, кстати, барина полюбил. Я месяц жил на маленькой сибирской станции, где в библиотеке не было ничего, кроме сочинений Ленина и Тургенева. Я всё же выбрал Тургенева и придумал, что мы с ним вместе сидим в тюрьме, где он мне рассказывает о своей прошлой изящной жизни. Лиза Калитина, первая любовь, то-сё. После чего с наслаждением прочитал все его тома. А «юмор» да еще «литературный» — бр-р-р! Это не по мне.
— В романе «Накануне, накануне» вы очень лирично охарактеризовали города Хельсинки, Париж, Москву, Лондон. Нашлась бы у вас пара строк для Владивостока?
— Пожалуйста. «Во Владивостоке Бога не забыли, равно как и родную советскую власть, на память от которой осталась загаженная утонувшим металлом дивной красоты бухта Золотой Рог и расхожее слово «краснопузые», которое я неоднократно слышал от коренных дальневосточников, потомков русских казаков и белогвардейцев. Девушки Владивостока скромны и учтивы, хотя и любят баночное японское пиво, юноши пытаются заниматься серфингом, но не в этом дело. А в том, что именно здесь мне в очередной раз открылась тривиальная истина: не мешайте людям жить, и они жить будут».

Фото Натальи Барановой, «Вечерний Красноярск»

Материал опубликован в 33 бортовом журнале «Владивосток Авиа», 2007 год.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>