Гоголь о Гоголе

Самый влиятельный русский писатель со времен Пушкина. Переведен на десятки языков. Миллионные тиражи. Театральные постановки в разных странах. Десятки кинофильмов сняты по его произведениям. ЮНЕСКО объявило 2009 год его годом. И хотя, кажется, это все его уже не трогает, тем не менее, человек-загадка, мистик и визионер говорит с нами из своего прекрасного далёка. Из Рима (любимого города).

Старинная улица. Узкая комната с каменным мозаичным полом и древними деревянными жалюзи на окнах. Заваленные одеждой и книгами стулья, плетеный диван, винтажное бюро да обшарпанный гардероб. Из настоящего антиквариата — аладдиновского вида масляная лампа. Ошалев от скудости интерьера, невольно задумываешься, а не использует ли ее гений по прямому назначению, для освещения?! «Почему бы вам не жить в менее экзотической обстановке?» «Где бы?» — острый взгляд исподлобья. «Да хоть в России, в Москве — там сейчас можно устроиться вполне комфортно и цивилизованно»… «О! Русь! Старая рыжая борода! Эта старая, толстая баба Москва, от которой, кроме щей да матерщины, ничего не услышишь…— отмахивается каким-то мелким, жеманным жестом. — В Италии жить дешевле». По архивным публикациям подготовил Иван Ющенко.

О пробе пера

В те годы, когда я стал задумываться о моем будущем (а задумываться о будущем я начал рано, когда мои сверстники думали еще об играх), мысль о писателе мне никогда не всходила на ум. Хотя мне всегда казалось, что я сделаюсь человеком известным, что меня ожидает просторный круг действий, что я сделаю что-то для общего добра. Я думал просто, что я выслужусь, и все это доставит государственная служба. Юстиция!… Холодный пот проскакивал на лице при мысли, что мне доведется погибнуть в пыли, не означив своего имени ни одним делом. Быть в мире и не означить своего существования — это было для меня ужасно.
Первые мои опыты, первые упражнения, к которым я получил навык в последнее время пребывания в школе, были почти все в лирическом и серьезном роде. Ни я сам, ни мои сотоварищи, упражнявшиеся также в сочинении, не думали, что мне придется быть писателем комическим и сатирическим… Хотя, несмотря на меланхолический от природы характер, на меня часто находила охота пошутить и даже надоедать другим моими шутками… Был у нас театр и, к чести нашей, признавали единогласно, что из провинциальных театров ни один не годится против нашего. Правда, играли все превосходно… Посетителей много и все приезжие, и все с отличным вкусом… Но театр наш был остановлен, и я принужден был, повеся голову, сидеть неподвижно на одном месте… Утерял целых шесть лет даром: нужно удивляться, что я в этом глупом заведении мог столько узнать …

О чиновничьей службе

Я больше поиспытал горя и нужд, нежели вы думаете… Столько неблагодарностей, несправедливостей, глупых, смешных притязаний, холодного презрения… Иноземец, забредший на чужбину,— я между существователями… И много раз содрогался потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости и, о боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным… Все подавлено, все погрязло в бездельных, ничтожных трудах; бесплодно издерживается жизнь!.. Скажу еще, что Петербург мне показался вовсе не таким, как я думал. Я его воображал гораздо красивее. Жизнь в столице очень дорогая… Дорогая!.. За цену годового найма квартиры продать здоровье и драгоценное время? В день свободного времени не более как два часа, а прочее все время не отходить от стола?
Чтобы развлекать самого себя, я выдумывал целиком смешные лица и характеры и поставлял их мысленно в смешные положения… Я был в состоянии всегда (сколько мне кажется) любить всех вообще, потому что я не был способен ни к кому питать ненависти. Но любить кого-либо особенно, предпочтительно, — я мог только из интереса. Если кто-нибудь доставил мне существенную пользу. Если он натолкнул меня на новые наблюдения или над ним самим, над его собственной душой, или над другими людьми, я уже того человека люблю, хоть будь он и меньше достоин любви, чем другой, хоть он и меньше меня любит. Что ж делать!

О работе писателя

Литература заняла почти всю жизнь мою, и главные мои грехи — здесь. Я писатель, а долг писателя — не одно доставление приятного занятия уму и вкусу; с него строго взыщется, если от его сочинений не распространится какая-нибудь польза душе.
Много у нас того, что нужно глубоко оценить и на что взглянуть озаренными глазами… Комизм кроется везде, живя посреди него, мы его не видим; а если художник перенесет его в искусство, на сцену, то мы же сами над собой будем валяться со смеху и будем дивиться, что прежде не замечали его… Нет нужды, что еще не вызрела мысль; кладите ее смело на бумагу, подержите только в портфеле и не выдавайте довременно в свет. Ибо великое дело, если есть рукопись в портфеле!
У всех вообще, даже и у тех, которые едва слышат о писателях, живет уже какое-то убеждение, что писатель есть что-то высшее, что он непременно должен быть благороден, что ему многое неприлично, что он не должен и позволить себе того, что прощается другим… Кажется, это камень в мой огород! Обидно — я знаком со многими писателями, с некоторыми даже персонально. И кроме того, чтобы они не били хозяйскую посуду, особых приличий от них не требую!
Время настало сумасшедшее, умнейшие люди завираются и набалтывают кучи глупостей! Нам, малороссам и русским, нужна одна поэзия, спокойная и сильная нетленная поэзия правды, добра и красоты… Нам надо писать по-русски, надо стремиться к поддержке и упрочению одного, владычного языка для всех родных нам племен. Доминантой для русских, чехов, украинцев и сербов должна быть единая святыня — язык Пушкина, как Евангелие для всех христиан!
Пушкин — ангел святой! Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в конечном его развитии. Чем более изображает он чувства, знакомые одним поэтам, тем заметней уменьшается круг обступившей его толпы и, наконец, так становится тесен, что перечесть по пальцам всех истинных ценителей. Пушкин находил, что сюжет «Мертвых Душ» — сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то вроде поэмы, — хорош для меня тем, что дает полную свободу изъездить вместе с героем всю Россию и вывести множество самых разнообразных характеров… Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его перед собой… В Павловске и Царском Селе почти каждый вечер собирались мы: Жуковский, Пушкин и я. Боже!.. О, Пушкин, Пушкин! Какой прекрасный сон удалось мне видеть в жизни, и как печально было мое пробуждение!..
Часто я думаю о себе: зачем бог, создав сердце, может быть, единственное — по крайней мере, редкое — в мире, чистую пламенеющую душу; зачем дал он всему этому такую грубую оболочку? Зачем он одел это все в такую странную смесь противоречий, упрямства, дерзкой самонадеянности и самого униженного смирения?

О жизни в Риме

Я — нищий! Я начинаю верить тому, что прежде считал басней, что писатели в наше время могут умирать с голоду. Но чуть ли это не правда. Будь я живописец, хоть даже плохой, я бы был обеспечен. Если бы мне такой пансион, какой дается воспитанникам академии художеств, живущим в Италии, или хоть такой, какой дается дьячкам, находящимся здесь при нашей церкви! Сижу без денег. Все рынок да рынок — презренный холод торговли да ничтожество!
Влюбляешься в Рим очень медленно, понемногу — и уж на всю жизнь. Я родился здесь!!! Россия, Петербург, снега, подлецы, департаменты, кафедра, театр — все это мне снилось. В других местах весна действует на природу — оживает трава, дерево, ручей. Здесь же она действует на всё — оживает развалина,  оживает высеребренная солнцем стена простого дома, оживают лохмотья нищего. О России я могу писать только в Риме. Только там она предстает мне вся, во всей своей громаде.
…Я вижу через каждые три дня русские газеты. Знаю, что никакими средствами, никакими страхами, никакими наказаньями нельзя искоренить неправды: она слишком уже глубоко вкоренилась. Бесчестное дело брать взятки сделалось необходимостью и потребностью даже и для таких людей, которые и не рождены быть бесчестными. Всеобщий дух и напряжение ослабляются, когда роскошь разъедает раны нравственной болезни и алчность ведет за собой низость, лесть и способность устремляться на все утонченные пороки…
Один низенький чиновник — рябоват, рыжеват, подслеповат, с небольшой лысиной, с морщинами. Служил с любовью — ложился спать, улыбаясь заранее, с мыслью о завтрашнем дне… Мирная жизнь человека, который с четырьмяста рублями жалования умел быть доволен своим жребием. Существо никем не защищенное, никому не интересное, для которого перед самым концом мелькнул светлый гость в виде шинели. Но! история неожиданно принимает фантастическое окончание: после смерти стал он показываться по ночам — мертвец, сдирающий с плеч все шинели…
Ей-богу, мы все страшно отдалились от наших первозданных элементов. Мы никак не привыкнем глядеть на жизнь, как на трын-траву, как всегда глядел казак… Послушай, брат: у нас на душе столько грустного и заунывного, что если позволить всему этому выходить наружу, то это чёрт знает что такое будет. Чем сильнее подходит к сердцу старая печаль, тем шумнее должна быть новая веселость. Есть чудная вещь на свете: это  бутылка доброго вина.

Иллюстрация Карины Бильтюковой. Материал опубликован в бортовом журнале «Владивосток Авиа» № 38, 2008 г.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>