Горожанин планеты

Я патриот — поэтому мне не страшно. Я могу ругать Владивосток уже только по праву своего рождения в нем. Мне, как говорится, можно. Я сам часть Владивостока. Отъемлемая. Но пока присутствующая.
Владивосток — город, изуродованный типовой застройкой советских времен, предполагавшей симметрическую эстетику муравейника, где красота не снаружи, но вырастает из идеи всеобщего благоденствия, по сравнению с которой все эти колонны пилястры и прочие радующие глаз завитушки классической архитектуры не больше чем романтическая бижутерия. Экономичность и функциональность вкупе со спартанским оптимизмом создали незамысловатый проспект кирпичных бараков вполне лагерной конфигурации, если глядеть на него с высоты, — и это был подарок городу к его столетнему юбилею. К счастью, сложный рельеф города в значительной степени компенсировал отсутствие фантазии у местных архитекторов и даже способствовал созданию легенды: Владивосток похож на Сан-Франциско. Я сам был горячим адептом этого пылкого комплимента, пока один приезжий не подтвердил его фразой: «Да похож. С расстояния пяти морских миль. Но не ближе».
А вообще, мы не станем тут обсуждать архитектуру потому, что главное богатство города это его люди. Города накладывают на людей особый отпечаток и больше не тем, как они построены, а скорее социальным сообществом, населяющим этот город. Так повелось со средних веков, когда Европа стала расти городами, как грибница, и при этом невозможно было перепутать, например, веронца с флорентийцем или жителем Ровены. Сейчас это деление стерлось, нивелировалось в процессе укрупнения — итальянца еще можно отличить от француза или швейцарца, если у вас достаточно опыта в путешествиях и общении и к тому же если вам повезет. На родных нивах москвича еще можно отличить от волжанина, а вот мельче не получается. Практически невозможно отличить красноярца от хабаровчанина, не в обиду им будь сказано, а просто потому, что они оба прекрасны и гармоничны.
Владивосток по своему географическому положению, по своему изначальному предназначению (форпост) должен был являться местом глухим и мрачноватым. Ссыльно- каторжным краем света, опровергающим поговорку «Дальше Сибири не пошлют». Пошлют! Дальше был Сахалин. А Владивосток последняя остановка, последняя точка материка на пути к нему. Неблагоприятный климат, впоследствии корректно названный «мягким», располагал к меланхолии и высокому проценту самоубийств. Отслужившие здесь офицеры рвались назад в Россию, чтобы, выйдя в отставку, спокойно доживать и умереть где-нибудь в Санкт-Петербурге, упокоиться на кладбище под ружейный залп военного салюта. И они не подозревали, что благодарные потомки вздумают выкопать их прах и перевезти назад, как было со вторым командиром поста Владивосток Е. Бурачком и генерал-губернатором Восточной Сибири Н. Муравьевым-Амурским.
В шестидесятые годы Владивосток выработал в себе неповторимый и уникальный тип горожанина. Удаленный от столицы на 10000 километров, он меньше всего походил на провинциала. Провинциальность — это, в сущности, форма зависимости от собственного воображения. От его центростремительной тяги, которая заставляет провинциала быть нелепым именно там, где он пыжится походить на столичного жителя. Во Владивостоке не страдали этим комплексом, хотя бы потому, что Москва не была таким уж расцентральным центром для людей, ходивших в кругосветку и видевших Ниигату, Гонконг, Кейптаун, Марсель, Нью-Йорк, Ванкувер и даже мечту Остапа Бендера — Рио-Де-Жанейро. Они становились горожанами не только Владивостока, но, в каком-то смысле, планеты. В этом географическом потоке Москва поглощалась, как центр, становясь в один ряд с прочими городами мира и серьезно проигрывая многим из них; от нее веяло доброй архаикой, страницами школьного учебника с картинкой кремля и провинциальностью. Тихоокеанский флот как крупнейшее военно-морское соединение тоже никак не мог испытывать провинциальных комплексов. Он испытывал только ракетные комплексы и при желании, упаси боже, мог уничтожить половину человечества. А еще был легендарный зверопромысловый флот, знаменитая флотилия «Советская Россия». Боря Чурилин служил механиком на одном из этих судов. Мне он запомнился как один из самых колоритных владивостокцев того времени. Жил Боря на улице Колхозной (ныне Семеновской), напротив магазина «Подарки» Его соседями по лестничной площадке были тогдашние ректор и проректор Института Искусств. В соседнем подъезде жил профессор Гриншпун, музыкант. Володя знал и глубоко уважал всех. Ему нравилась интеллигенция. И с гордостью он порой говорил: «Я с Гриншпуном пил». Думаю, профессор Гриншпун с не меньшей гордостью при случае мог сказать, что выпивал с китобоем.
— Клавдия Федоровна! — говорил Боря с живой обидой в голосе, — Ну мне ли не знать? Если я вам говорю, что Марина Влади, — значит Марина Влади.
— Ой, Боря, хватит, — говорила Клавдия Федоровна, жена проректора, — не может этого быть…
— Хорошо, — говорил Боря, — вот сами у него спросите! И через несколько дней у него в квартире появился Владимир Высоцкий, за которым Боря слетал в Москву и пригласил его по дружбе в гости на пару дней. Попутно Высоцкий договорился с местным Дворцом Культуры Моряков, что даст несколько концертов. Но не дал ни одного. Потому что давал один бесконечный и бесплатный концерт на квартире у Бори. Я помню, как пацаном стоял на площадке и смотрел, как две девицы, не попавшие в число приглашенных, пытались открыть дверной замок с помощью шпильки.
Во Владивостоке, стоящем на берегу океана, человек сам становился открыт для широты и разнообразия мира, ему мало было быть собой — просто моряком, просто ученым, просто скрипачом. Культурный баланс по отношению к морскому и военному был формально соблюден в виде Дальневосточного отделения Академии Наук, студии «Дальтелефильм», Драматического театра, Института Искусств, но одной формальностью это явление не исчерпывалось. Скрипач-виртуоз, преподаватель Института Искусств Семен Ярошевич прекрасно играл в теннис и был самым грозным нападающим в футбольной команде института. Рабочий Дальзавода Геннадий Лысенко был ярким самобытным поэтом. Матрос зверопромыслового флота Борис Казанов в своих жестких и правдивых повестях открыл читателю реальность, не уступающую лучшим страницам Германа Мелвилла. Перечислять людей, из которых для меня сложился собирательный образ жителя Владивостока, можно долго, входя в увлекательные подробности. Не все эти люди оставили след в истории, но все вместе они и создали тот удивительный и очень симпатичный образ горожанина, способного простираться душой далеко за рамки своих бытовых и профессиональных интересов, как, например, тот морской офицер с нижнего этажа, который как-то вечером постучался к нам в квартиру и смущенно объяснил, что у него сломался телевизор, а сегодня по первому каналу идет «Аида» Верди.

Иллюстрация Карины Бильтюковой. Опубликовано в бортовом журнале «Владивосток Авиа» № 45, 2010 г.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>