Говорит и показывает Гери де Смет

 

Бельгийский художник Гери де Смет, приезжавший в начале лета во Владивосток с масштабной персональной выставкой, продемонстрировал свое искусство (одно из его изобретений — это жанровые портреты голых людей, выбегающих на поле во время футбольного матча) и рассказал о том, что при желании любимым делом можно заниматься всегда, особенно в современной Бельгии, которая, несмотря на свои национальные противоречия и приток мигрантов, остается одним из самых приятных мест на свете. Впрочем, за свободное творчество приходится платить: сначала отказаться от нормальной карьеры, получить серьезное образование, а потом за собственный счет организовывать арт-проекты. Впервые оказавшись в России и во Владивостоке, бельгийский интеллектуал нашел город не таким ужасным, как его представляют в Бельгии. И помимо прочего рассказал о том, почему в респектабельных странах чиновников не показывают по телевизору.
— Я ничего не слышал о Новосибирске и Красноярске, а Владивосток — известный город. Я знаю Владивосток, во-первых, потому что я из Антверпена, это тоже портовый город. Во-вторых, здесь в 2006 году с проектом Extremities побывали пять фламандских художников во главе со знаменитым Люком Тоймансом, они много рассказывали об этом. Владивосток также известен тем, что здесь наносится большой вред природе, истощаются ресурсы, сильно загрязнён воздух, вода и другие элементы среды. Я много читал о Владивостоке. В одной из книг, написанной по материалам исследований местного университета, было сказано, что это «одно из самых опасных для жизни мест на Земле», и это очень интересно с человеческой точки зрения.
Не так давно один фламандский журналист, Martin Heylen, проехал через всю Сибирь на автомобиле, зимой. Он останавливался в каждом городе и делал ежедневную 5-минутную видеозарисовку для ТВ. Так эта передача была у нас популярна, как мыльная опера, все за ней следили. Несколько лет спустя он проехал по тому же маршруту, только летом, встретился с теми же людьми, а потом написал книгу, — ее я тоже читал. Очень странно читать о том, что люди в России в основном бедны. Хотя везде есть бедные люди, в Европе и в Америке тоже. Но если в Европе у бедного человека всё-таки что-то есть, то в России это действительно отчаянное положение…
С 14 лет я начал рисовать и писать, больше всё-таки писал. Потому что, чтобы заниматься живописью, нужен фон, нужны родители, а мои родители — обычные люди. Сначала я не очень хорошо учился в школе. Я делал школьный журнал, и это единственное, что мне удавалось. Поэтому меня отдали в техническую школу на специальность печатника. В 18 лет я понял, что мне надо учиться самому, чтобы поступить в университет, учиться искусству. Я подготовился, прошел экзамен, а позже получил степень. На тот момент я работал в экономической газете, делал редакторскую работу на компьютере, а по вечерам занимался живописью в вечерней школе. Потом перешел в дневную школу искусств. Да, чуть не забыл, — ещё я целый год работал почтальоном, у нас с родителями был такой договор. «Если не станешь хорошим художником, всегда сможешь снова работать почтальоном», — сказали они, и я согласился. Работа была тяжелая, получал я вполовину меньше, чем до этого, но, чтобы исполнить договор, я работал. После того как закончился этот год, на следующий день я уехал в Гент и 7 лет проучился в HISK (Высшей школе изящных искусств) — это образование считается у нас элитным.
Первой моей книгой был поэтический сборник под названием Love After Death («Любовь после смерти», игра слов, обыгрывающая выражение «Жизнь после смерти»). Потом у меня вышли несколько каталогов моих выставок. Был ещё журнал AVE, ежегодник о социальных движениях, выходивший каждое равноденствие. В нём обыгрывался годовой солнечный цикл: он выходил тиражом 365 экземпляров, каждый выпуск содержал 60 страниц и т.п. Это был демонстрационный календарь, содержащий информацию обо всех экстремистских организациях Европы — от геев до Армии освобождения народов Курдистана, профсоюзного движения Страны Басков и Ирландской республиканской армии. Мне хотелось посмотреть на общественные процессы с нескольких ракурсов, вскрыть несколько слоёв и выразить несколько точек зрения.
Моя новая книга — это альбом-каталог под названием See Something? Say Something! («Увидел что-нибудь? Доложи об этом!»). Обычно книги по современному искусству скучны — в них есть или только живопись, или только инсталляции. Я хотел сделать книгу интересной для всех, чтобы в ней было много всего. На обложке изображены стикеры, мужчина и женщина (стикеры — это люди, которые во время скучного спортивного матча раздеваются и бегут по стадиону, чтобы оживить внимание зрителей), — мне кажется, я нашёл новую форму для изображения обнаженной натуры. В любом случае эта книга не из тех, которую один раз посмотрел, а потом ставишь навсегда на полку. На её материале была основана выставка в Музее Американского университета в г. Вашингтоне, а сегодня, в несколько ином виде, она представлена в музее «Артэтаж» во Владивостоке.
Логотип, часто присутствующий в моих работах, который я использую в качестве арт-объекта и который я изобразил с помощью черного конфетти в центре зала, содержит первые буквы моего имени. Он представляет собой солярный знак, и корни его лежат в Индии. В современной Европе сегодня накрепко забыли, что свастика, извращенная некогда нацистами, имеет индийское происхождение и глубокое позитивное содержание. Кстати, подобный знак встречается и в китайской культуре. Создавая свои работы, я пытаюсь увидеть границы, а потом выйти за них и посмотреть, что получится. Хочется быть аутентичным. Главная движущая сила — это желание себя удивить. Как часто это получается? — не знаю, потому что иногда что-то делаешь, а потом ловишь себя на мысли, что у кого-то это стащил…
Я хочу развлекать себя. Искусство для меня — это образ жизни, я каждый день пишу по нескольку часов и редко задаюсь вопросом о том, поймут ли люди мои работы, поскольку иногда сам утром не понимаю, что сделал вчера. В современном искусстве много снобизма. Оно мне нравится, но я его порой не понимаю и поэтому хожу на выставку раз за разом, пока не пойму.
Наивно думать, что искусство — для всех. С другой стороны, всякий человек создаёт искусство, порой сам того не зная. Например, когда что-нибудь чёркает на бумаге во время скучной программы по ТВ.  Я не хочу завоевывать мир, я пытаюсь его исследовать, понять, как мы, животные, строим отношения друг с другом. Вот почему я, помимо всего прочего, интересуюсь биологией. Например, новые исследования обезьян боно-бо говорят о том, что они близкородственны человеку. Они, похоже, взаимодействуют в группе, у них тоже есть эмпатия, и многие детали их жизни напоминают отношения между людьми…
В целом ряде работ я исследую идею спасения людей, идею следования за лидером. И те, кто ведут, сами могут быть обмануты. Для примера: сидя во Владивостоке в гостиничном номере, я смотрел телевизор, переключал каналы и то и дело обнаруживал Путина и Медведева — с детьми, со стариками, в армии… На европейца это производит очень странное впечатление. В Европе очень редко увидишь руководящее лицо по телевидению, за исключением, возможно, только Франции, где президент довольно часто мелькает на экране, но в основном из-за своих шуток или ошибок. Городок, где я живу, Амандесберг, — пригород Гента, но я не чувствую себя оторванным от культурных столиц. Фландрия — один большой город. Днём я езжу в Брюссель, вечером возвращаюсь и иду купаться в море. Поездка в Лондон занимает 12 часов. Всю Фландрию можно пересечь за два часа. Может быть, когда-нибудь она станет отдельной страной… В Бельгии уже год нет правительства, страна разделена на две части, стремящиеся к автономии. Фландрия — южная часть, она примыкает к Франции.
Типичный фламандец? Он говорит на 2—3 языках, не беден, но и не богат, имеет очень хорошее образование. Мы пытаемся быть существами общественными, но в то же время люди большие индивидуалисты. У нас очень жесткая конкуренция. Очень много самоубийств, потому что много разводов. Люди неохотно вступают в брак, исключение составляют эмигранты, которых очень много. Бельгия — самая глобализованная страна в мире, очень много межнациональных корпораций, поэтому очень высок процент эмиграции. Наша база — это христианство и гуманизм, поэтому мы должны принимать их всех, но это создаёт большое количество проблем. Эмигранты, как правило, не знают нашего языка, они остаются жить на собственных островках — турки, марокканцы, чеченцы, китайцы…
И никакого контакта. Правительство пытается наладить с ними какие-то отношения, но это очень трудно, потому что новоприбывшие зачастую даже читать не умеют. Эта проблема сегодня актуальна во всей Европе. Я думаю, что и в Москве то же самое.
Я неплохо знаю русскую литературу, многое читал, и впечатление от русских, которое у меня сложилось в этой поездке, в основном совпадает с тем, которое сформировалось в процессе чтения книг, даже если они были написаны 100 лет назад. Ваш способ мышления, меланхолия — они такие же. Иногда кажется, что русские боятся Америки и Европы. Я же думаю, что и Европа, и Америка очень открыты, и они заинтересованы в России.
Я много гулял по Владивостокским улицам, фотографировал. Мне очень понравились старые дома, которые притаились за новыми зданиями — их обязательно надо сохранить в качестве памятников. У вас есть отличные образцы модерна, стиля арт-нуво. В Бельгии дома архитектуры модерна уже почти разваливались, их только через 50 лет начали реставрировать, понимая, что они привлекают туристов.

Текст Елены Васильевой, фото Александра Городнего, опубликовано в бортовом журнале «Владивосток Авиа» №49, 2011 г.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>