Искусство любви

Джон Кудрявцев, один из виднейших художников Дальнего Востока, в интервью поэтессе Елене Васильевой рассказывает об улыбающихся комарах, тлетворном влиянии Парижа и непостижимой сущности Владивостока.
Джона Кудрявцева в Городе знают все. Если не по имени, то в лицо. Если это и преувеличение, то в данном контексте несущественное. И если 15 лет знакомства и позволяют говорить ему «ты», то это не упрощает контакт, а лишь обязывает оправдать доверие.
— Джон, как вообще появилось это имя — Джон?
— Я его не выбирал, так получилось. С самого раннего детства я хотел быть Иваном, но не смог повлиять на своих родителей, они звали меня Женей. А мне оно не нравилось. Уже потом я узнал, что у мамы с папой после войны родился мальчик, который умер в младенчестве, его звали Женей. То есть я как бы чужое имя носил… Мальчишки в школе звали меня то Джек, то Джон… Лет в 12 я из протеста придумал себе пиратское имя Джон Руби. Прошло много лет, и в середине 1980-х Джоном стала звать меня жена… Когда она умерла, я стал везде ставить клеймо «Джон Кудрявцев. Земля снов». Меняя своё имя, я боролся с судьбой. Так что это — не просто псевдоним. Имя не американское, английское. Мне нравится, что это калька имени Иван.
— Ты всегда был такой открытый и доброжелательный?
— Это неверное впечатление, на самом деле я закрытый. Для художника это нормальное состояние, он же мыслит образами (если он не мыслит образами, значит, он не художник), а это подразумевает сложную работу — нелогическую, сердечную и подсознательную. Об этом не расскажешь и не нужно рассказывать, именно так происходят таинственные взаимоотношения с материалом. А вообще, человек в социуме и художник — это два разных человека. Моё отношение к окружающим и поведение — это свойство, и не более того. Мне странно, когда гражданин ненавидит гражданина. По отношению друг к другу люди часто ведут себя, как негодяи. А ведь стоит только задуматься, измениться по отношению к окружающим… Даже комары тогда начнут улыбаться и будут меньше кусать.
— Что движет твоим творчеством?
— Когда начинаешь работу, то просто делаешь то, что надо, чего хочешь. Никакого рачета нет, есть только ощущение любви. Проходит время, и начинаешь понимать, что каждая работа имела смысл и цель, пришла вовремя и заняла своё необходимое место, это касается и места на стене у того, кто её купил. И, кроме того, картины определяют свою судьбу сами. Ещё заметил цикличность работы: по три и пять лет. То есть десятилетие делится на два и на три, вот таким загадочным образом… Я, например, не могу сейчас вернуться в 1990- е годы и написать так, как тогда, потому что не могу вспомнить, уже всё другое — мир другой, дыхание океана и вселенной… И это без пафоса, — я, правда, нервный. Психика лабильная, завишу от обстоятельств…

— У тебя продаётся довольно много картин. Ты когда-нибудь писал на заказ?
— За 55 лет жизни и 50 лет творчества я сделал на заказ три картины, в 1993-м году. Был такой опыт…
И очень неприятный. Меня и так многое разрушает, а заказ превращает в овощ. Теряю энергию, способность соображать… И потом, я не продаю картины, я их меняю на деньги. Я вообще не люблю, когда про художника говорят «успешный». Само понимание успешности предполагает хорошее материальное положение. Успешность плюс материальность создаёт массовость, а художник, приемлемый для масс, перестаёт быть художником. Художник мыслит образами, а не купюрами. А образ-то приходит из подкорки, логикой не воспроизводится, значит, явно опережает массовое сознание. Всё новое должно долго отлёживаться, чтобы потом всплыть и стать достоянием масс. Поэтому художник не может и не должен быть успешным.
— Ну, а если представить себе общество в культурном смысле продвинутых людей? Например, в Париже, где живёт твоя младшая сестра, где развито умение дешифрировать загадки искусства… Разве тебе не хотелось бы жить и работать в такой восприимчивой среде?
— Я мог бы жить в любом городе с населением более миллиона жителей, но только в России. Потому что такой город, как правило, есть место силы (это моя личная теория). В таком городе культурный стержень велик и достаточен для развития всякого художника. Но в Париже я бы не смог. И потом, в дешифрирование французское не очень-то верю. Умножают во мне это неверие мировые культурные тенденции, которые взращиваются как раз в городах типа Парижа. Они предлагаются нам в качестве культурных истин, они же и формируют массовое сознание. Я-то — русский художник и хочу, чтобы содержательность картины имела 50%+1 акцию, а остальное принадлежало эстетике. А Запад предлагает 90% эстетики и очень куцее содержание. Так называемое актуальное искусство — в чистом виде индустрия моды. Когда они применили к искусству слово «продукт», художника превратили в производителя полуфабрикатов! Я хочу быть носителем русского искусства. Если я оставлю в чьей-то голове это содержание, значит, не зря по земле ходил.

— Кто-то из великих говорил, что отношение художника к искусству может быть только одно: служение. Ты тоже служишь?
— Я в него просто верю. Как в Бога. По отношению к Богу ты грешен, но веруешь, также и по отноше-нию к искусству — веруешь и пытаешься оградить себя от греха, пытаешься исправиться. Это я вообще, не о себе персонально, потому что о себе говорить стыдно. У меня очень требовательное отношение ко всем, кто занимается искусством. Ненавижу браконьеров от искусства, тех, кто использует это мистическое поле для своих корыстных целей, когда за высокими словами скрывается желание соблазнить, совратить и поиметь славы и денег.
— Сейчас всё больше наших художников едут работать в Китай. Тебе не хотелось бы?
— Если бы меня пригласил Ху Цзиньтао, я бы поехал. Не люблю колхозы. Мне нужен отдельный домик. Если жить в другом месте и работать, то не должно быть рядом других художников. Я хочу рисовать берёзу или сопку, зная, что до меня их никто не писал. Иностранное государство должно привлекать художников музеями, галереями, выставками. А заниматься пленэрами в Китае неинтересно. Чугуевка в этом смысле лучше.
— Какие у тебя отношения с Владивостоком?
— Я с ним живу 32 года, не покидая. Чувствую себя его неотъемлемой частью. Сколько километров я по нему натоптал… Но если честно, я его до конца понять не могу, не улавливаю его сути. Для него есть много слов-определений — восточный, портовый, военный, крепость, рыбак… — Но он всё равно остаётся загадкой. Как если бы я полюбил девушку из ЮАР и до конца бы её не смог разгадать. Он находится на грани выживания, то есть на границе сопряжения океана и материка, на кончике его пальца, носа или колена, то есть он выдвигается, как корабль. И жизнь здесь какая-то, как на корабле. Даже шатает. Он иногда очень хороший, иногда злой… Я ведь уральский человек, с совсем другой генетической памятью, а не могу жизнь представить без Владивостока. Почему? Не могу понять.

— Если бы у тебя были все полномочия и средства, чтобы изменить облик Владивостока, что бы ты сделал?
— Я с детства начальников терпеть не могу. Я не могу быть начальником. Даже если президент лично меня поставит, откажусь. Верю и знаю только одну истину, что ничего не поменяется от моих начальственных усилий, пока я сам не буду просыпаться с нормальными человеческими мыслями и устремлениями. Когда мы начнём чистить себя и нормально воспитывать своих детей ещё в мамином животике (например, чтобы она за время беременности ни разу не заматерилась), тогда мир будет прекрасным. Солнышко будет другое, вода другая и всё остальное. Другого пути нет. Это не я придумал. Каждый может докопаться до своего таланта, своей правды. И это — любовь. Если ты стоишь на своём месте и делаешь своё дело с любовью, ты ведь определяешь жизнь. Это абсолютизирует твоё появление на Земле. Значит, ты на ней по божьему распорядку, ты Его повторяешь. Вот на это надежда и есть.
Джон Кудрявцев родился в 1955 году на Урале, десятым ребёнком в семье, имевшей одиннадцать детей. Окончил Свердловское художественное училище, в 1973—1975 г. учился в частной студии Бориса Витомского. Служил в бригаде подводных лодок и отряде морской пехоты ТОФ (в память об этом зимой носит на голове берет морпеха, заломленный в обратную сторону). С 1978 по 1983 работал художником-постановщиком на Приморском телевидении и в Народном театре Музыкальной комедии. С 1986 года начал работать книжным графиком, оформил несколько десятков книг в Дальневосточном книжном издательстве, а также в издательской программе В. М. Тыцких «Новая книга». Член Союза художников России. Более 20 коллективных и 5 персональных выставок. Работы хранятся в Приморской государственной картинной галерее, музее «Артэтаж ДВГТУ», галерее «Арка», частных и корпоративных коллекциях в России, США, Австралии, Японии, Германии.

Фото Сергея Кирьянова. Опубликовано в бортовом журнале «Владивосток Авиа» № 47, 2011 г.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>