Кино без мысли

Кинорежиссер Брюно Дюмон считает, что главный враг кино — это мысль. Фильм должен выражать эмоции, будить в зрителе чувства, а не навязывать идеи. Авторитетность этой мысли придает тот факт, что до кинематографа Дюмон был преподавателем философии. Теперь он один из самых известных режиссеров Франции. Два из четырех его фильмов — «Человечность» (1999) и «Фландрия» (2006) — были удостоены Гран-при Каннского фестиваля.
Стиль, в котором работает Дюмон — это реалистическая драма, граничащая с авангардом. В его фильмах много сексуальных и жестоких сцен, которые показаны длинными планами с особым акцентом на теле, а главные двигатели истории — экстремальные эмоции. Автор — наследник фламандской изобразительной традиции — считает, что его работа ближе к визуальным искусствам, чем к кинематографу. Приехав во Владивосток, куда его пригласили возглавить жюри кинофестиваля, Дюмон представил свой последний фильм «Фландрия» и рассказал о новой концепции кинематографа.
— Почему вы решили оставить благородное занятие философией ради самого массового из искусств?
— Чтобы жить. Я хочу сказать — не ради денег, а для того, чтобы в жизни был смысл. Чтобы стать ближе к людям. Я оставил занятия философией, потому что чувствовал себя глубоко несчастным. Философия — это слишком интеллектуальная сфера деятельности, далекая от жизни. Из года в год я жил с ощущением, что мне не хватает чего-то важного. Так продолжалось до тех пор, пока я не начал снимать истории о простых людях. Как философ, я увидел в этом метафизический аспект. Кино для меня стало продолжением занятий философией. Кино — это тоже философия, которая помогает человеку познавать себя и мир. Но оно действует другими средствами, с иной стороны. Оно работает на иррациональном уровне. Образы кино показывают жизнь во времени, в движении и в этом его преимущество перед философскими текстами, которые отражают действительность фрагментарно.
— Вам не кажется, что кино сегодня превратилось в новую форму религии?
— Нет. Кино используется для того, чтобы развлекать людей. А религия — это не развлечение.
— Ваш первый полнометражный фильм назывался «Жизнь Иисуса». Вы религиозный человек?
— Нет. Но вера очаровывает меня. Я не верю в Небеса. Я верю в то, что история Христа — это одна из самых прекрасных поэтических выражений человеческой трагедии. Я верю в это так же, как во фрески Джотто или в «Страсти» Баха. Христос — это только выразительный образ. У меня было желание рассказать о его жизни. Но не повторять того, что знают все. В его жизни есть нечто значимое для меня. Я сочинил историю, чтобы возродить этот смысл, показать, что в христианстве есть гуманизм, которому не учат в церкви и школах. Это связано с силой человека. Во фламандской живописи Христос — крестьянин. Это не царь, а обычный человек из народа. И в своем фильме я рассказываю историю о маленьком человеке. Он и возвышенный, и низменный. Его жизнь — это беспокойства, боль, тоска, любовь, радость, секс. И зло — это часть его жизни. Злу необходимо противиться. Если я показываю зло, я заставляю зрителя бороться с ним. Возможно, благодаря этой конфронтации человек возвышается.
— В фильме «Фландрия», как и в предыдущих ваших работах, много сцен откровенных и шокирующих. Каково их значение?
— Секс играет очень важную роль в моем кино. Ведь тело — это причина всего. Оно существует до мысли. Сексуальность, желание другого — это нечто мистическое. Секс — это возможность человеческого единения. В то же время в сексе есть нечто совершенно трагическое. Я смотрю на кадры, в которых показаны лица людей во время сексуального удовольствия. В этот момент у человека такое лицо, будто он испытывает боль. Наслаждаясь, человек в то же время страдает. Когда я снимаю кино, я не осознаю сексуальность, я констатирую то, что существует.  Меня волнует движение, происходящее в данный момент. Я не пророк и снимаю не для того, чтобы что-то сказать. Я показываю сильные эмоции, чтобы после фильма у зрителя появилась энергия разобраться в проблемах своей жизни. Человек из народа обладает истиной, которую горожанин потерял. Я нахожу, что наша культура, цивилизация угасает — политически, социально, морально. У моих персонажей есть что-то, что я утратил, но что я должен снова обрести.
— Как вы думаете, насколько велика проблема сексуальности в современном обществе?
— Очевидно, что очень велика. Социальные ограничения и правила довлеют над нашими желаниями. Общество навязывает моногамию. Но наши желания многогранны. Все это, помноженное на внутренние моральные запреты, доводит современного человека до неврозов. Обнажая инстинкты, я не собираюсь навязывать модели поведения. Фильм — это не учебное пособие. Секс в кино ничего общего не имеет с действительностью. Это всего лишь художественный образ на экране. Моя задача — задать вопросы, вытащить их наружу. А зритель потом думает об этом. Я убежден, что фильм обладает силой, которая может коснуться чего-то мистического в теле.
— Из-за жестокости и натурализма некоторым критикам ваши фильмы кажутся мрачными. Вас это не смущает?
— Возможно, мои фильмы мрачные, но в конце их всегда мерцает свет. Думаю, это свет в людях, которые смотрят фильм. В тот момент, когда в темноте фильма зритель начинает видеть свет, я кончаю картину. Ведь час или полтора, пока длится кино, — это не конец. Кино продолжается в зрителе. Сердце кинематографа — это зритель, а не фильм.
— Герои ваших фильмов — простые люди из народа. Вы не идеализируете их?
— Нет. Простой человек у меня — это не идеализация, а, напротив, отказ от нее. Отказ от идеализации, которую делает ум. Я показываю простого человека так, чтобы он не воспринимался интеллектуально. Человек из народа обладает истиной, которую горожанин потерял. Я нахожу, что наша культура, наша цивилизация угасает — политически, социально, морально. У моих персонажей есть что-то, что я утратил, но что я должен снова обрести.
— С кем бы из живущих во Франции режиссеров вам бы хотелось поговорить за бутылкой коньяка, к примеру с Отаром Иоселиани или с Филиппом Гаррелем?
— Ни с кем. Мне не интересны современные режиссеры. Я не разбираюсь в современном кино. И я не тот, человек, который любит об этом толковать. Это не претенциозность. Я слишком занят своими заботами… Но у меня есть учителя в кино. Я живу под влиянием великих мастеров, которые делали в кино истинное искусство, кино поэзии.
Я говорю о Брессоне, Пазолини, Росселлини. Еще иранский режиссер Киаростами. После их фильмов я нахожусь в таком состоянии, что не могу думать. Мне требуется много времени, чтобы осмыслить увиденное. А вот, фильмы, которые пытаются быть зрелищными, в итоге ничего вам не оставляют.
— Во Владивостоке один из самых популярных фильмов из Франции — это коллективная работа «Париж, я тебя люблю». Вы бы согласились принять участие в подобном проекте?
— Нет. Мне не интересно коллективное творчество.
— Вы бы хотели, чтобы у вас снимались известные актеры, например Жерар Депардье или Катрин Денев?
— Нет. Я намерено приглашаю к себе непрофессиональных актеров, которые еще ни с кем не работали и сохранили способность выражать неподдельные эмоции.
— Если мощный драматический актер берется за те же проблемы, например, Изабель Юппер в фильме «Пианистка», разве это получается не убедительно?
— Для меня — нет. Это не кино, а дидактика. И в кинематографе масса подобных интеллектуальных фильмов. Их характерная черта — навязчивость. Они стремятся поучать. И подавляют размышления зрителя. Чтобы зритель думал свободно, режиссеру нужно избавиться от умствований в фильме. Кино существует для тела, для эмоций. Только жизнь и эмоции. Кино — это не продукт ума. Это продукт, порожденный тайной. Кино нужно вернуть обычным людям, которые невероятно интенсивно переживают радость и страдания. Которые не говорят много. Слова для них не важны. Что важно, так это эмоции. Делать их анализ — это не моя работа, а зрителя. Поэтому я не хочу снимать интеллектуальное кино. Я стремлюсь к простоте. Но это очень тяжело.
— Какие чувства у вас остались от кинофестиваля во Владивостоке?
— Он меня приятно удивил. Я впервые в этом городе и вообще в России. Мне все понравилось — и великолепные морские пейзажи, и люди, и уровень организации фестиваля, и фильмы. Я ведь почти не смотрю современного кино, так что многие картины, которые я вынужден был оценить в силу своих обязанностей, были для меня настоящим открытием.
Фото Надежды Прожериной,

Материал опубликован в 33 номере бортового журнала «Владивосток Авиа», 2007 г.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>