Люк в Европу

Побывавший в столице Приморского края классик современной европейской живописи Люк Тойман обратил внимание на наряды местных жительниц и рассказал о способе, каким нужно понимать его картины.

51-летний Люк Тойман — известная персона в артистическом мире. Его работы выставляли такие монстры, как Музей современного искусства (Нью-Йорк), галерея «Тэйт» (Лондон) и Национальный музей современного искусства Жоржа Помпиду (Париж). Несмотря на то что в его послужном списке 80 персональных выставок в Европе, Азии и Америке, участие в «Documenta-9», — авторитетнейшем арт-смотре планеты, фигура Тоймана в современном искусстве достаточно противоречива. С другой стороны, это признанный мастер, которого часть критиков (по преимуществу европейских) называет одним из самых оригинальных и влиятельных современных живописцев. Некоторые сравнивают его стиль со стилем Кафки. Более критично к Тойману относятся за океаном, особенно после всплеска интереса к его творчеству, последовавшему за появлением двух картин: двусмысленного портрета Кондолизы Райс и метафорического образа Америки с пустынным и тоскливым бальным залом, на полу которого написано: «Техас». Одно из уважаемых американских изданий об искусстве заметило, что все это попахивает модой, а концептуализм автора, постоянно отсылающий зрителя к определенному историческому контексту, как минимум, не убедителен.
Подобную оценку Тойман встретил и во Владивостоке. Здесь он нарисовал две картины в Музее современного искусства «Артэтаж». Правда, след в истории остался ненадолго. Одну из картин — «Голубя» — помощники художника по загадочным причинам стерли со стены сразу после отъезда автора в Японию. Другая — о жертве маньяка — осталась висеть в коридоре музея никем не понятой. Поскольку речь идет об авторе знаменитом и признанном, стоит остановиться на этом случае подробнее. Вдумчивый зритель не заинтересован ни в чрезмерных похвалах, ни в огульной критике.
Надо признать, что благодаря таким людям, как Тойман, живопись продолжает, как и в стародавние времена, быть актуальной и вызывать интерес. Хотя внимание зрителя, казалось бы, захвачено кино, видео и компьютером. Надо отдать должное мастеру и за то, что его позиция как художника выглядит на редкость адекватной современному миру. Попытки художников (философов, писателей и т.п.) претендовать на особую пророческую роль в обществе давно уже выглядят устаревшими и несостоятельными. Оптимальный выход — быть инженером, юристом, публицистом, дизайнером. Не больше. И Тойман это хорошо понимает: «Искусство никогда не могло изменить мир. Не тот случай. Но у искусства всегда есть важная роль — сопротивляться. А в индивидуальном плане для автора и зрителя — это работа по сохранению своей личности… Искусство не должно морализировать. Потому что никто не видит мир одинаковым… Моя работа достаточно двойственная. Все, что я могу как художник, — не верить в то, что я делаю, как в догму… Когда я пишу на полотне, я не беру его в раму. Просто прибиваю холст гвоздями к стене…»

Искусство диагностики

Художник никогда не был независим. В принципе, я пишу для того, чтобы не быть наивным… Быть пессимистом, возможно, не так приятно, как быть оптимистом. Но это умно.
Я испытал влияние многих художников. В первую очередь, это Ван Эйк. Меня восхищают Эль Греко и Веласкес. Среди бельгийцев — это Леон Спиллиарт, мало известный художник первой половины прошлого века… К какому направлению отношусь я? Я одержим своими идеями — вот и все. Не считаю правильным делить искусство на категории. Я могу писать все, что угодно, и переходить от одного содержания к другому. Искусство для меня — это необходимость.


Мои картины абсолютно не похожи на фотографии. Если искать с чем-то сходство, то скорее с фильмами. Некоторые работы я кадрирую так, как в кино. Серия «Тени» — почти абстракция. Старые работы более графичны. Но опять же здесь важна не физика, а внутреннее содержание. По сути я работаю так, как Ван Эйк, работы которого базируются на реализме, но акцентированы на идее, которая в нем заключена. Вот «Голубь», которого я нарисовал во Владивостоке, — картина с белыми дырками. Зачем эти дырки? Моя позиция — заставить зрителя думать, искать ответы на заданные живописью вопросы. Как мне кажется, голубь выражает идею безразличия. Эти птицы есть везде. Они как летающие крысы. А глаз крупным планом в углу картины — это кинематографический прием, усиливающий главную идею.
Из-за своего натурализма картины могут эффективно показывать симптомы. Как снимки для диагностики, на которые никогда не смотрят, как на портрет человека…
Любой художник в моем понимании — это посредник. Медиум, который оставляет следы. Шрамы. А о способе работы медиума говорить совершенно не важно. Я тоже использую многие современные способы, например, фотографирую «полароидом». Ведь от новых технических средств глупо отказываться, раз они уже здесь, не так ли? Но даже если я использую фото в своей работе, я никогда не проектирую снимок на холст. Живопись — это всегда нечто специфическое. После того, как вы посмотрите на фотографию, трудно вспомнить, какой она была. Потому что там всегда много деталей. А у картины есть температура, которая передается зрителю. Когда картина пишется, — в этот момент и есть ее реальное время. Для меня как для художника важен «тайминг». То есть сделать что-то в определенный отрезок времени. Выразить обдуманную заранее идею. Точность! — вот чего я добиваюсь. Мне важно возродить и документировать факт. Но ни одно произведение никогда не бывает точным. Современные вещи исходят из несовершенства.
Однажды мне попалась книга рисунков и воспоминаний Альфреда Кантора, узника фашистского концентрационного лагеря в Чехословакии, которую он опубликовал в 1970-х в Нью-Йорке. В книге была открытка, где на фоне казарм, в которых содержали пленных, один из них иронично написал: «Наш новый квартал». После освобождения концлагеря эта открытка была найдена в коробке с другими такими же посланиями. Ужас в том, что их так и не удалось отправить. Мне было важно сказать об этом, потому что, по моему ощущению, время концлагерей еще не прошло. Для воплощения этой идеи я взял грязный «военный» цвет (который, кстати, является скорее не цветом, а способом камуфлироваться). И на его фоне быстро нарисовал контур зданий. Чтобы связать это с историей об открытках, требовалось поставить фразу «о квартале». Чтобы не убить картину, я стилизовал надпись под титры из документального кино.
У меня был перерыв на пять лет, когда я оставил живопись. Потому что уже начал задыхаться в ней. Стал делать фильмы. Первая картина, которая после этого периода появилась, была посвящена истории о писателе-эмигранте, который мечтал об одном — быть вместе со своей женой, оставшейся за границей, и в течение трех лет каждый день посылал ей письма, потому что у него не было денег перевезти жену к себе. Кино дало мне новое понимание построения пространства. Возникла идея прозрачности: я нарисовал картину как бы сквозь стену, через которую можно видеть интерьер кафе с ковром на стене. Каждый столик в кафе помечен крестом, как зачеркнутая ячейка календаря.

Город у моря

Я хорошо знаю, что такое портовый город и насколько это обстоятельство благотворно для развития искусства, потому что родился и живу в Антверпене, одном из самых крупных портов мира. Здесь, начиная с 16 века, сталкивались экономические, социальные и культурные влияния различных стран. Это одна из основных причин своеобразия фламандского искусства.
Поездка во Владивосток для меня — чистая авантюра. У меня плотный график выставок по всему миру, а я приехал за свои деньги в место, о котором знал только, что здесь открылся единственный на пол-России музей современного искусства. У нас в каждом городе есть подобное учреждение. Главное, что мною двигало, — любопытство.
Владивосток — красивый и странный город. С одной стороны, он еще советский, а с другой — современный. Это интересно. Но главное впечатление — невинность его жителей. Девушки, которые не умеют одеваться, которые кажутся сами себе красивыми, но на самом деле не понимают, что это такое. Таких в Европе нет. Наши девушки знают, зачем они делают каждый свой шаг…
Так называемая «русская душа» со всей ее меланхолией и наивностью — это как раз то, что парализует русских. Мой вывод основан не столько на впечатлениях от увиденного во время поездки, сколько на знакомстве с русской литературой. Я читал многих авторов — Пушкина, Толстого, Достоевского, и, как думаю, в хороших переводах. Что делать русским? Думаю, выход один — это состояние нужно преодолеть и уйти из него навсегда. И чем скорее, тем лучше.

Фото Сергея Патлаха. Материал опубликован в бортовом журнале «Владивосток Авиа» № 40, 2009 г.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>