Моральный компас Дэвида Сильвиана

Игрушечные самолетики парят по застывшим пространствам пустых комнат, приземляются на столы, взлетают… Клип на песню «Маленькие металлические боги» с последнего альбома 52-летнего британского музыканта Дэвида Сильвиана «Манафон» показывает, помимо прочего, то, как современная техническая цивилизация сочетается с глубиной духовных исканий. В переживании настоящего момента. Главный аккомпаниатор в этой пьесе — тишина. Все тот же прекрасный и сильный, слегка отстраненный и печальный баритон Сильвиана, знакомый многим по песням тридцатилетней давности, когда музыкант играл в группе Japan, — этот голос то возникает из тишины и захватывает пространство, то снова затихает, и вместе с ним аккуратные точные звуки пробиваются, складываются в мелодию, а потом снова уходят в тишину. И снова рождаются. По мнению многих критиков, Сильвиан относится к той редкой категории артистов, которые развиваются, взрослеют и интересны всегда, что бы они ни делали. Этот путь музыкального освоения реальности проходит исключительно тонко и захватывающе, с участием таких выдающихся современных композиторов, как Рюичи Сакамото, Роберт Фрипп, Дерек Бейли и других, благодаря которым искусство сохраняет свою функцию интерпретировать и постигать жизнь.
Я не смотрю назад, но определенно была проделана немалая работа. От какой-то части ее, чувствую, я совершенно отрешился, от какой-то — не вполне. Я часто изумляюсь, что мои ровесники и ровесницы до сих пор возят на гастроли материал, который написан, когда они были гораздо моложе. Я больше не ощущаю себя автором большей части моих собственных работ и иногда чувствую себя самозванцем, исполняя собственный материал. Я из кожи вон лезу, чтобы избежать этого. Я не возвращаюсь к старому материалу, не прослушиваю его заново. Меня эта мысль слегка пугает. Как однажды сказал Борхес: «Никогда не перечитываю то, что написал. Слишком боюсь испытать стыд за сделанное».
Разумеется, отчасти интерес к моей работе вызывает то, что она разнолика, и личность, которая находится в ее центре, развивается. В каком-то смысле важно признать, что это в действительности та же самая личность, которая создавала эти записи. Мы меняемся, мы стареем, раскрываемся, изменяются времена — и язык, на котором прежде говорили о том же самом, должен меняться вместе с ними. Я пытаюсь говорить о тех же самых вещах, отражать жизнь человеческую тем голосом, который внятен сегодня. Музыка как приятная пища для слуха имеет свое место, но музыка как опыт — по этой части у нас недостаток. То, что потенциально может потрясти систему, выбить из нас апатию, пробудить, заставить увидеть истину о нашем индивидуальном или коллективном уделе.
Может быть, я пытался говорить о необходимости найти философскую почву, некую укорененность, из которой могла бы произрасти новая работа. Активный поиск, который я тогда, в 1981 — 1983 годы, предпринял (и раскрыл что-то основополагающее для моего благополучия), был и продолжает оставаться для меня неоценимым.
Могу сказать, что эволюция представляется мне довольно линейной с частыми отклонениями, которые по мере сил я пытался изжить, и редкими и очень радостными скачками раз, примерно, в десятилетие. Например, от альбома Tin drum к Brilliant trees или от Dead bees к Blemish. Это очень важные эволюционные скачки, которые меняли форму будущего развития. Может быть, спираль — более уместная аналогия. Развитие личности — не линейное путешествие. Оно переживается как нечто многомерное, многоплановое, интуитивное и глубоко непростое — притом, что в противоположность этому и по сути оно насыщено ясной простотой, звонкой игривостью и глубиной, которая-то от нас зачастую и ускользает. Мы древние и полностью живые в этот момент. Вещей, которым нужно научиться меньше, чем тех, от которых приходится избавляться впоследствии.

Мое чувство человечности, моя соединенность с родом человеческим проистекает из творческого акта. Он порождает обратную связь, которая толкает меня во всевозможные путешествия, которые в противном случае, может быть, и не выпали бы на мою долю… Собственно, зачастую он заставлял меня общаться с огромными количествами людей через выступления. Я могу продолжать, но, думаю, социальный аспект того, что я делаю, в общем ясен. Помимо этого, есть нечто, что я называю своей «практикой». Это свело меня с людьми из разных слоев жизни в стремлении оказать поддержку и сослужить службу друг другу, но здесь я бы не хотел преувеличивать важность этого. При всем этом последние лет шесть я вел жизнь очень изолированную. Я не ищу этому оправданий. Эта отстраненность была для меня важна. Я не знаю толком, почему я старался и терял подход к мелодии, также я необязательно лез из кожи вон, чтобы его найти. В конечном итоге — то, что мне казалось наилучшим, подходило лишь для данной конкретной композиции. Вы на службе у композиции только и всего.
Я не музыкант-импровизатор. Я — композитор или автор песен, как вам больше нравится это называть. Мне было интересно расширить свои музыкальные горизонты, поработав в сфере, казалось бы, противоречащей моим устремлениям. Никогда в жизни я не тешился мыслью стать свободно импровизирующим художником, так дело обстоит и поныне. Эти ребята, многие из них, десятилетия жизни посвятили тому, чтобы добиться конкретного результата, той свободы, той способности жить и дышать мгновением, которые появляются, как только установится определенное мастерство и легкость в обращении с избранными ими инструментами. Это философия, которая сопровождает не только это поколение самой музыки, но и жизни тех, кто в этом участвовал. Вам не стоит полагать, я, по крайней мере, не полагаю, что я могу просто забрести в их круг и на денек обрядиться в костюм импровизатора. Так не бывает. С другой стороны, элементы импровизации есть во всех лучших произведениях искусства. Театральная актриса играет по написанному, но она может вдохнуть жизнь в эту работу вечер за вечером творческим актом воли и воображения. Это тоже одна из форм импровизации. Слишком большое ударение делается на акте импровизации, словно это исключительно удел немногих. Все искусства включают элементы импровизации и в творческом акте и в его воплощении — иначе в них не было бы жизни. Свободная импровизация дает вам сиюминутность, отсутствие временного зазора между импульсом и исполнением. Акт чистого творчества в данный момент. Мысль и действие сливаются воедино в результате того, что упор делается на интуитивное. По крайней мере, так мне это представилось при близком рассмотрении.
На чем основывается человеческая жизнь? В мире, который утратил ориентиры в вопросах морали, жизненных ценностей, в котором все относительно, где человеку найти корни? Это философский вопрос, который на определенном этапе жизни — и чем раньше, тем лучше — должны начать себе задавать. Притом что избавление от догм и, например, церковных правил может видеться освобождением, мы как общество передаем большую часть этой власти государству, которое выступает в качестве патриарха и силой навязывает свои решения. Это ведет, я уверен, к взрывам насилия, направленным против социальных законов и ограничений. Если у народа нет общего морального кодекса, как он может поддерживать порядок внутри себя и поддерживать мирное сосуществование, не прибегая ко все большему закручиванию гаек? Со смертью бога (которого, как я недавно где-то прочитал, застрелили в затылок) по какому энергетическому полю будет ориентироваться моральный компас? Я чувствую, что со смертью идеи о боге вне нас, что возможно было необходимым шагом в нашей эволюции, мы до некоторой степени покончили и с идеей того, что мы сами существа духовные, нечто большее чем плоть и кровь. Этот перекос должен быть устранен, если мы собираемся продолжать глобально эволюционировать. Некоторые из нас травмированы больше, чем другие, но, как некогда сказал Беннет: «Если вы знаете, что у вас неприятная натура и люди вам не нравятся, это не препятствие для работы». Как я это понимаю, — несмотря ни на какие вывихи, работай над собой в смысле духовной дисциплины, это всегда возможно для тебя. И еще, из того же источника, «невозможно достичь цели без страдания». Причина этого страдания, разумеется, говоря обобщенно, мы сами.

Работая над альбомом Blemish, я поначалу не знал толком, как это получится на практике и получится ли вообще, но после первых же сессий, которые были записаны в Вене в 2004 и вылились в ряд пьес, которые вы можете услышать на Manafon, я понял, что обнаружил диалог, который может дать интересные результаты. Первая сессия длилась семь с половиной дней. Много исследовательской работы было проведено во время нее. Многие прекрасные импровизации были зафиксированы, но поскольку я искал чего-то специфического, чего-то, что я не мог на словах донести до участвующих в этом музыкантов, мне приходилось нежно подталкивать, подманивать, делать намеки, давать направление, вводить и выводить людей из студии, чтобы изменить внутреннюю химию ансамбля, пока, наконец, я не услышал то, чего искал. Над написанием текста и вокальной мелодии я работал гораздо позже, через год после того, как были сделаны первоначальные записи. Это вернуло сеансам письма спонтанность и свежесть, потому что я слышал работу как бы впервые (я производил первоначальный отбор треков, которые мне были нужны, примерно тогда же, когда производились первоначальные записи в студии). Я проигрывал данную импровизацию и начинал писать текст. Через какие-то часы текст был готов, сочинен вместе с мелодией вокала, что вплеталось в четко определенные моменты, слышимые в импровизации. Тут же я записывал вокал с тем, чтобы оставалось мало времени для переделок. Вот что я имею в виду под процессом автоматического письма. Суть была в том, чтобы подчиниться процессу или дисциплине и придерживаться этого курса, пока не возникало чувство завершенности. В этом процессе есть быстрота, возникает ощущение неотложности, решительности и эмоциональной связи с духом изначальной импровизации.
Музыка — форма искусства совершенно свободная. С моей точки зрения, мелодии навеяны тем, что я слышу в импровизациях. В то время, как музыканты играли с огромной сдержанностью, я, если хотите, работал наперекор жанру и развивал строчки, на которые слышал намек или указание. Я использовал атональные звуки в качестве знаков препинания. При необходимости я добавлял собственный вклад в виде гитары и электроники.
Любое творчество — это акт коммуникации, следовательно, его цель представить материал настолько ясно, насколько это возможно без того, чтобы его как-то поставить под угрозу. Ты работаешь на службе композиции. Она выдвигает требования, и ты делаешь все возможное, чтобы их удовлетворить. Конечно, тебе не все равно, что вынесет слушатель из этого опыта, но чего ты не можешь, так это предсказать, как отреагирует на него некая конкретная аудитория, и не можешь держать это в голове в процессе творчества. Сила пьесы проистекает из ее внутренней логики, из того, что она верна себе. То, что пьеса может оказаться внятной только небольшому количеству людей, не ее забота. Главное соображение в том, чтобы суть работы не была искажена и донесена тобой как можно лучше.
Плохо ли, хорошо ли, наше прошлое и так навьючено на нас, но каждый конкретный релиз должен подниматься или падать в зависимости от его собственных достоинств. Мне все время приходится учитывать, что, что бы я ни произвел, я расстрою или оттолкну часть моей аудитории, иногда вплоть до полной ее потери… Наверно, я из тех возмутительно «непоследовательных» художников, которые не тачают свои произведения для какого-то определенного рынка, и, стало быть, всегда найдутся отколовшиеся, что бы я ни выпускал. При этом я бесконечно признателен тем, кто со мной остается, не махнул на меня рукой и силится понять резоны и возможные плюсы, иной раз радикальных перемен в моей продукции.
На мой слух Manafon не звучит безумно экспериментально. И трудным альбомом я его не считаю, но я всегда понимал, что другие этот опыт проживут по-своему. Время сгладит его углы. Может быть, он посеет зерна нового жанра вокальной музыки? А может быть, это просто мимолетный «глюк» на цифровом лице поп-музыки? Не знаю. Но в одном уверен — со временем его абстракции будет гораздо легче воспринять. Как-никак Дебюси в свое время считался невыносимо авангардным. Так же и Первый фортепьянный концерт Брамса в свое время считался шумом. Нам нужно врастать в современные вещи. Не надо просить, чтобы нам сделали уж совсем полегче. Я, само собой, не сравниваю себя с этими композиторами или их работами, но следует помнить, что, когда тебе бросают вызов, это своего рода подарок — если произведение действительно может предложить что-то новое, свежую перспективу или опыт.

Цитаты с сайта davidsylvian. com. Перевод Ивана Ющенко. Опубликовано в бортовом журнале «Владивосток Авиа» № 43, 2010 г.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>