Оруженосец бога войны

Дикое время описывает в своей повести «Сипайла-сага» писатель Константин Дмитриенко — эпоху Революции и Гражданской войны на Дальнем Востоке. Это рассказ о человеке, наводившем ужас на красных и белых, о Леониде Сипайла, коменданте Урги и карающей руке барона Унгерна фон Штенберга, прозванного монголами «богом войны». Публикуется в сокращении.
Леонид Сипайла был некрасивым ребенком, небольшого роста, но крепкий. Он был молчалив и сторонился игр. Некоторые видели его сидящим на берегу реки и слышали, как он разговаривал с течением… По достижении возраста поступил в гимназию… Особым усердием, равно как и успехами, он не отличался, однако в одном классе по два года не сидел… В том году, когда Леонид Сипайла закончил гимназию, в Томске появился азиатский шаман. Он некоторое время жил у базара и те, кто хотел узнать прошлое или будущее, ходили к нему. Шаман называл себя Хорги и Уруй, и, какого он был племени, — никто не мог сказать… Он предсказал много смертей. А одному семейству помог отыскать скрытое золото. Леонид же Сипайла тоже ходил к нему и разговаривал с ним. Хорги-Уруй предсказал ему, что его занятие — смерть и что ему нужно или идти со смертью в ногу или бежать от нее очертя голову и не оборачиваясь: и так и этак Леониду выпадала тропа, по которой он должен был пройти, и тропа эта начиналась где-то на юго-востоке. Еще шаман сказал, что Леонид встретит Будду, который придет с севера и уйдет на север, и даже описал место, где эта встреча произойдет, и добавил, что поначалу Сипайла не узнает Будду, а потом будет поздно.
После этого Леонид Сипайла уехал работать на железной дороге, идущей через Даурию в Харбин, чиновником и познакомился там со многими казаками, жандармами и преступниками. Одно время он занимался тем, что снаряжал спиртоносов, которые носили водку и ханшин на прииски. Потом снабжал хунхухзов оружием. Говорили, что за каждого пойманного по его рассказам бандита, будь то белый или маньчжур, он получал деньги. Иногда от китайцев, иногда от русских.
В то время началась война в Порт-Артуре, и по железной дороге, где служил Сипайла, проходили на восток эшелоны. Потом война закончилась и тех, кто выжил, стали вывозить назад, в Россию. Но паровозов и вагонов не хватало, и на станциях скопилось много народа. Солдаты жили в вагонах, стоящих на запасных путях и ожидали отправки домой. Еды не хватало. Поэтому то там, то здесь начинались волнения и бунты. Сипайла входил в доверие к солдатам и обо всем, что происходит на станциях, докладывал полицейскому и жандармскому начальству. За это он получал деньги. Его ни разу не поймали на предательстве, и он продолжал более или менее спокойно жить.
Однажды Спайла был приглашен в гости в дом начальника одной станции. Было много народу: и русские, и азиаты, были даже французы, англичане и немцы. Во время большого обеда Сипайла сидел рядом с молодой дочерью хозяина по имени Варвара, и они много говорили. Через некоторое время Сипайла посватался, и через год Леонид и Варвара поженились. Венчали их в русской церкви в Харбине. Это было после революции пятого года, за пять лет до Войны. В это же время или год спустя, но до того, как его жена родила первого сына, Сипайла на станции встретил Барона, который ехал из Благовещенска или Шкотово, где тогда стоял Нерчинский полк, в Ургу, чтобы принять участие в войне монголов с китайцами.
Барон сошел на этой станции и намеревался купить лошадь, чтобы ехать дальше. Вышло так, что местный барышник запросил цену, показавшуюся Барону чрезмерно большой, и поэтому он избил торговца, забрал лошадь, вместе с ней всю сбрую и, не заплатив ни ляна, уехал. Торговцу-китайцу Барон разбил голову и посек нагайкой. Это видели все, кто стоял поблизости, но никто не посмел вступиться, потому что цена, в самом деле, была слишком велика, и к тому же Барон был в таком черном гневе, что все его убоялись. Потом Барон сидел в станционном буфете и пил водку. Здесь его и нашел Сипайла, которому донесли о случившемся и который должен был следить за порядком на станции. На Бароне была неопрятная, заношенная форма без погон, а Сипайла был в казенном сюртуке, и на голове у него была черная фуражка, и еще с ним были два человека с оружием и в форме. Сипайла потребовал у Барона документы и объяснения. Тот показал железнодорожному чиновнику бумагу, в которой было написано о том, что Барон уволен из Нерченского полка и отправляется на поиски приключений и военной славы. Бывших там поразило, что, несмотря на то что Сипайла и Барон выглядели совсем разными людьми, глаза у них были одинаково белесо-серыми и как бы пустыми, но в этой пустоте у каждого из них горел свой огонь. У Сипайлы — затаенный багровый, как свет далекого костра в утреннем тумане, у Барона же — холодный и желтый, как свет некоторых звезд на зимнем небе. Сипайла вернул Барону его бумаги и сказал, что так, как поступил Барон, поступать не следует, что ему, если он желает ехать дальше своим путем, нужно теперь заплатить и за лошадь, и за седло с уздечкой, и за увечья, нанесенные торговцу. Барон спорить не стал и, выпив еще водки, вытащил из кармана бумажник, из которого достал деньги новенькими ассигнациями. Заплатил он в четыре раза больше против того, что запрашивал за лошадь барышник. После этого Сипайла отпустил вооруженных людей, снял с головы фуражку и остался в буфете за одним столом с Бароном. Они пили до позднего вечера, а потом Сипайла пошел к жене, а Барон уехал своей дорогой…

Когда стало известно, что Варвара, жена Леонида Сипайлы, ждет ребенка, они вернулись в Томск, и когда пришла пора рожать, родили сына, которого назвали Петром. Леонид Сипайла продолжал служить на железной дороге… Через четыре года после рождения Петра, Варвара разрешилась от бремени двойней — мальчиком и девочкой. Мальчика назвали Павлом, а у девочки не было имени, потому что она умерла раньше, чем ее успели назвать. Произошло это в тот самый год, когда началась Большая Война с Германией и Австрией…
Поскольку наступило военное время, Леонида могли призвать в армию, но он был служащим на железной дороге и, заплатив кому надо, избежал призыва, хоть ему и было присвоено военное звание. Потом было объявлено о сухом законе, и Сипайла некоторое время продавал водку и самогон. А еще ему хотелось вернуться на железную дорогу в Китай, потому что там он чувствовал себя значительным человеком. Он несколько раз ездил по делам в Харбин и один раз был в Шанхае. Считается, что именно там он познакомился и завел связи с японцами, но может быть, это и не так. Правда, что Сипайла выполнял какие-то поручения владельцев торгового дома «Чуринъ и Ко», но какие именно — осталось тайной. Может быть, это было связано с конкурентами компании «Кунстом и Альберсом», а может быть, это были и не совсем законные торговые операции — контрабанда и закупки опиума, например. В поездках Леонида Сипайлу сопровождал Сергей Пашков, который приехал с ним из Хайлара и был коренастым низкорослым мужиком с необычайно сильными руками. Пашков, его еще знали как Смирного, выполнял при Сипайле работу лакея, гувернера и слуги. Чем его держал Сипайла было непонятно, поскольку денег Смирному Сипайла не платил.
После рождения младшего сына Павла, Леонид Сипайла, стал совсем много пить, но пьяным его никогда не видели. А еще у него появилась привычка ехидно хихикать и потирать руки. В то время, в разных местах совершались убийства, причины которых были непонятны, и кто их совершал — тоже. Иногда появлялся подозреваемый, но следователи доказать ничего не могли, и дело прекращалось. Так прошло три года, и в феврале по телеграфу был передан манифест об отречении Императора.
С февраля по май Сипайла появлялся дома только затем, чтобы переодеться. Он работал в многочисленных комитетах, принимал участие в демонстрациях и носил в петлице трехцветную розетку. Еще он ездил по лагерям, где содержались немцы, мадьяры, чехи и австрийцы. Делал он это потому, что занимался военнопленными и теми, кого подозревали в шпионаже. Всеми делами по дому занималась Варвара. Ей иногда, когда не был при Сипайле, помогал Пашков-Смирный. В середине мая, когда на деревьях только-только распустилась листва, а в Томск приехал Фердинанд Оссендовский, Леонид Сипайла пришел домой и сказал жене, чтобы она собиралась сама и собирала детей. На вопрос «в чем дело?» Сипайла ничего не сказал, ничего не объяснил. Свое семейство он посадил в поезд и отправил Варвару, старшего Петра и младшего Павлика сначала в Маньчжурию, а потом они перебрались в Харбин, где поселились в небольшом домике в нескольких кварталах от русской церкви. После этого, через месяц, Сипайла простился со своими братьями и, сказав, что дела требуют от него присутствия на китайской железной дороге, взяв с собой Пашкова, уехал из Томска. Добравшись до станции Маньчжурия, где в то время китайским гарнизоном командовал генерал-майор Гын, Леонид Сипайла занял должность в участке милиции Маньчжурии. Начальником у него был тогда некто Степанов — человек совестливый, опасливый и верный долгу, как он его понимал. С середины лета на главных станциях китайской железной дороги проводились митинги и демонстрации. На этих митингах больше всего поддержки получали агитаторы большевиков, которые призывали к бунту и революции. Многие вспоминали времена Русско-японской войны, ведь тогда тоже были большие волнения. Китайские власти, несмотря на то что у них были большие силы, старались держаться в стороне, считая, что дела русских — это дела русских, тем более что вся полоса вдоль железной дороги принадлежала России. Генерал Гын не вмешивался, и за порядком на станциях следила милиция, набранная из добровольцев. Большевики делали все для того, чтобы собрать большие силы. Китайские власти им в этом не препятствовали, справедливо полагая, что чем больше разногласий будет между русскими партиями, тем больше возможностей будет у китайцев, тем более что и в Китае шла своя война между республиканскими войсками и последователями Императора. Сипайла и его слуга Смирный служили в милиции и выполняли многие поручения не только своего начальника Степанова, но и китайцев, и генерала Хорвата.
В тех местах тогда лет десять уже много говорили о грядущем появлении Томуджина, который есть Чингисхан, вспоминали и Джа-ламу, который, как казалось многим, мог бы объединить племена Монголии, если бы договорился с русскими. Говорили и о видениях лам, обещавших возрождение и спасение буддизма с севера, которое принесет бог войны.
В это же время на станцию Даурия прибыли Григорий Семенов, он тогда был есаулом, и Барон. У них было предписание от Правительства и все необходимое для того, чтобы собрать из добровольцев туземный полк, а еще лучше — дивизию. Однако, несмотря на то что было приложено много усилий, успеха у вербовщиков было мало, потому что бумажные деньги уже тогда почти ничего не стоили, и все хотели за работу получать золото или серебро. Ценилось русское золото и китайские серебряные слитки по два и четыре ляна.

Осенью, когда уже выпал снег и ударили настоящие морозы, пришло известие, что в Петрограде, а потом и в Москве, прошел переворот. Большевики сразу же собрали своих верных людей в казармах и раздали им оружие.
В декабре, восемнадцатого числа, Григорий Семенов отправился в Харбин. Его сопровождали два доверенных казака — Бурдаковский и Батуев. Семенов желал встретиться с генералом Хорватом, но, доехав до Маньчжурии и узнав, что на станции есть большой и хорошо вооруженный верный большевикам гарнизон, решил установить свою власть на железной дороге, разоружить военные части и арестовать активных большевиков. Для этого он вначале снесся с китайским генералом Гыном и, заручившись обещанием держать нейтралитет в отношении «русских дел», вызвал из Даурии Барона. Барон прибыл в Маньчжурию через два дня ночью, и под утро они вшестером разоружили большевистский гарнизон. Во время этого предприятия Барон избил ножнами своей сабли начальника милиции Степанова, который хотел, чтобы не было нарушений закона. Тогда же Бурдаковский, Сипайла и Пашков арестовали пятерых большевиков и председателя совета депутатов еврея Яковлева… Григорий Семенов, будучи тогда есаулом, потому что круг, на котором его назвали походным атаманом, еще не прошел, сказал большевикам, что их он отправляет в Россию, как Ленина в опломбированном вагоне. Еще Семенов сказал, что они — последние большевики, кто вернется из Даурии живыми. Однако уже перед оправкой к опломбированному вагону пришли Сипайла и Пашков-Смирный. Они сорвали пломбу, вошли в вагон и оставались там некоторое время. Потом они вышли, Сипайла навесил новую пломбу и состав отправился на запад… Когда состав пришел на станцию Борзя и открыли опечатанный вагон, то нашли там шесть закоченевших трупов…
После этих событий в Маньчжурии Сипайла остался при Семенове. Его произвели в есаулы, и он отвечал у атамана за контрразведку, карательные операции и выполнял разные задания. Барон же отправился на станцию Даурия. Вместе с ним уехали Бурдаковский и Пашков.
Сипайла был при Семенове, но большой приязни между ними не было. Сипайла делал свое дело тогда, когда нужно было убить кого-нибудь, провести реквизиции или ограбить, так, чтобы все думали, что Григорий Семенов тут ни при чем и знать не знает о происходящем. Семенов же сторонился Сипайлы, и, если отдавал ему приказания, то только устно, безо всяких бумаг и подписей. Сипайла понимал, что его недолюбливают и сторонятся, что, как только возникнет необходимость, именно его обвинят во всех преступлениях, и поэтому старался быть нужным и брался за любое дело, которое сулило ему выгоду. Он много пил, вел себя развратно, снабжал приближенных Семенова опиумом и женщинами. Его уже тогда боялись, потому что он мог убить почти любого, обвинив в связи с большевиками, а тех, кого не мог убить так, Сипайла мог отравить. Даже Семенов, когда речь заходила о Сипайле, признавался, что опасается Леонида, что не доверяет ему ни капли, но в то же время Сипайла незаменим и нужен. Но такого положения Леонид Сипайла достиг не сразу, а где-то через год после событий в Маньчжурии.
Семенова назвали Атаманом, а Адмирала Колчака — Верховным Правителем Сибири. Атаман же Омского Правительства не признавал и не желал никому подчиняться. Пока шла война, Семенов ни одного своего человека на помощь Колчаку не послал, а занимался тем, что бил красных партизан в Забайкалье и вел переговоры то с китайцами, то с японцами. Случилось так, что на Атамана было устроено покушение. Когда он был в театре со своей любовницей, некоей Машей, в него стреляли, но не попали. Кто организовал покушение, было не ясно. Первое подозрение, конечно же, пало на большевиков, но по некоторому разумению можно было подумать и на японцев, и на чехов, и на Адмирала. Хотя, как считали многие, Колчак такими методами не пользовался. Многие генералы именно поэтому считали омского Правителя слабым и мягкотелым. Об этом покушении умные старались вообще помалкивать, справедливо считая, что у Семенова хватает врагов и среди чужих, и среди тех, кого Атаман считал «своими». Расследование того покушения было доверено Леониду Сипайле, и он его вел так, как привык, — не стесняясь в средствах и больше интересуясь своей выгодой, чем поисками истины. По этому поводу в штабе Атамана говорили: «пустили козла в огород» и «доверили коту сметану», подразумевая, что покушение мог организовать и сам Сипайла. Но самые разговорчивые казаки оказались в контрразведке и перед смертью признались Сипайле или его помощникам в том, что они — агенты красных, и разговоры прекратились. Что же касается тех, кто попадал под подозрение по поводу покушения, то они умирали еще быстрее. Однажды Леонид Сипайла с казаками, среди которых был один по фамилии Лукин, пришел арестовывать подозреваемого — хорунжего Казанцева, и когда того уже связали и выводили на улицу, Сипайла подошел к нему сзади и выстрелил из револьвера в затылок…
Барон, после того как они с Атаманом разоружили гарнизоны в Маньчжурии и установили свою власть на железной дороге, расквартировался в Даурии. Он сидел на железной дороге и получил прозвище Соловей-разбойник, потому что ни один поезд не проходил через Даурию без того, чтобы солдаты не обыскали его. Барон стремился увеличить свою дивизию и для этого принимал в войска всех, кто желал, не жалея ни хорошего обмундирования, ни денег. В дивизии были русские, китайцы, буряты, казаки, калмыки. Были чехи и мадьяры, из тех, что попали в плен и никак не могли добраться на родину. Было небольшое японское подразделение. Деньги на все это войско Барон собирал, реквизируя товары с проходящих поездов и устраивая налеты на ближайшие прииски. В то время Сипайла не очень часто, но все же появлялся в ставке Барона. Здесь у него был свой человек — Пашков-Смирный. Он заведовал казнями и наказаниями. Тех проезжавших, кого Барон, заглянув в глаза, признавал большевиками, ничто уже не могло спасти. Считалось счастьем, если их просто расстреливали возле вагонов. Если же по каким-то причинам они попадали в руки Смирного, то их смерь растягивалась на часы и даже дни. Пашкову было все равно кого пытать. Красного комиссара, еврейского торговца, китайского купца или кого-нибудь еще. Женщина, мужчина, ребенок, старик — вся разница между ними заключалась только в том, что, со слов Смирного, «к каждому нужен свой подход, одного железом, другого огнем, а к третьему нужно с веревкой». Когда Сипайла приезжал в Даурию, они много говорили об этом… Барон доверял Сипайле с выгодой продавать реквизированные товары или менять их на необходимое. Сипайла возил товары в Харбин, попутно доставляя японцам послания от Барона. Приезжая в Харбин, он останавливался в доме, где жили его жена Варвара и сыновья. Подарков он никогда не привозил, но деньгами семью снабжал регулярно и так же регулярно пополнял свои банковские счета…

Тогда Барон и Атаман предпринимали много действий для укрепления своей власти в Забайкалье. Они задумали закрепиться в Монголии и оттуда выступить, вначале против китайской новой власти, а потом, после восстановления во всем Китае власти Императора, и против Совдепии. Но и Барон, и, особенно, Атаман, понимали, что для воплощения таких больших планов им нужен человек, у которого были бы причины претендовать на власть в качестве большем, чем они обладали. Им нужен был кто-то, кто был родственником императорской фамилии. Семенов, хотя и был хорошо известен по всему Забайкалью, претендовать на такое родство не мог. Другое дело — Барон.
Однажды Сипайла привез из Харбина письмо от японцев. В письме говорилось о дочери китайского чиновника, который был в династическом родстве с императорами Цинь. Еще в нем говорилось, что если Барон пожелает, то через брак с этой принцессой, может породниться с императорами и иметь гораздо больше прав на то, чтобы вести свои дела. Семенов, которому и привез это послание Сипайла, спросил у него, молода ли и красива ли эта принцесса. Сипайла сказал, что, судя по силуэту молода и вполне, как может быть китаянка, привлекательна и та цена, которую назначают за нее, вполне приемлема.
«Впрочем, Роману Федоровичу, — сказал Семенов, — любая кобыла симпатичнее, чем женщина… Так что будем женить нашего рыцаря…» Потом у них был разговор о том, что происходит в Даурии. Атамана интересовало, насколько правдивы слухи и жалобы, которые доходили до него. Правда ли, что все ближайшие распадки и овраги в окрестностях Даурии превратились в монгольские кладбища, где трупы оставляют на съедение воронам и волкам? Правда ли, что Барон заставил своих солдат втащить на лысую крутую сопку над станцией пульмановский вагон, в котором устроил наблюдательный пункт с телефонной связью? Правда ли, что на чердаке Барон держит волков, а фельдшера заставляет лечить огромного филина, живущего в лесу и ночами пугающего обывателей своим уханьем? Правда ли, что Роман Федорович совсем не пьет водки, а пристрастился к кокаину? И, наконец, правда ли, что со своими солдатами суров так же, как с коммунистами и евреями? На все это Сипайла отвечал, что вагон действительно стоит на сопке его и называют Дедушкиным Гнездом; что вокруг Даурии бродят волки, а над станцией витает особый терпкий запах, потому что, исполняя то, что обещал в Маньчжурии Семенов, коммунистов и их агентов Барон кончает без церемоний; что волки на чердаке и больной филин, требующий лечения, — это, скорее всего, выдумки, хотя в них есть доля правды, потому что ночами Барона видели скачу-щим по распадкам — разъезжает он на бледной в лунном свете кобыле в окружении своры то ли борзых, то ли овчарок, а следом за ним, за левым плечом летит красный ворон. Что же касается водки или кокаина, то сам Сипайла ничего такого сказать не может, потому что не замечал за Бароном ни того, ни другого, хотя порой Барон впадает в бешенство, и тогда ему не стоит попадаться под горячую руку. И еще — солдат и казаков Дедушка, как его теперь называют в Дивизии, никогда не обижает — ест с ними из одного котелка, живет в спартанских условиях, и, если пускает в ход ташур, то по делу, но это все касается только солдат. Офицеров же Барон не жалует и может наказать по любому поводу. Выслушав все это, Атаман помолчал, подкрутил ус и, прищурив свои бурятские глазки, спросил: «А с тобой — что правда, о чем брешут?» Сипайла захихикал, потому что и сам уже не знал, чему из того, что говорят, о нем верить.
Его видели одновременно в Иркутске, Чите, Харбине, Хайларе. Его встречали в Трехречье, а через день он уже был в Омске. Его сплюснутая голова мелькала между балков и бараков не по разу уже разоренных приисков, и в тот же день он сидел в привокзальном буфете Оловянной и озирался так, как будто что-то ему слышалось. Шепотом говорили, что днем его тень бежит перед ним, а ночью крадется и похожа на росомаху. Те же, на кого падала эта тень, или те, кто вступал в нее случайно, были обречены и не могли прожить дольше одной луны. Увидев широкие с желтыми двойными лампасами галифе Сипайлы, кормилицы лишались молока, беременные — плода. У его женщин кровь становилась холодной и вязкой, как патока, они чувствовали себя мухами, попавшими в мед, и с первого взгляда его водянистых глаз знали только одно — «влипли». И офицеры, и простые казаки, прежде чем разговаривать о чем угодно, смотрели по сторонам — нет ли рядом серой птицы, сидящей на ветке и чистящей клюв, не мерцает ли в углу глаз серой крысы, не ползет ли вдоль печки бледно-желтый сверчок — любая тварь могла быть Душегубом, и даже утренний или вечерний туман, поднимающийся над болотной водой, мог быть ушами и глазами Сипайлы. Его фамилия была известна чекистам и партизанам точно так же, как белочехам. Десятки атаманов от Урала до Никольска-Уссурийского имели точно такие же описания Семеновского Мясника, как и Лазо, Фрунзе и Блюхер.
О нем отдельной строкой докладывали Ленину, Троцкому, Колчаку, Дитерихсу. Эсеры, кадеты, меньшевики, анархисты, монархисты — любая из партий, любое из политических течений, размножившихся в то время, подобно июньским комарам в сибирских болотах, имела свое отношение к нему, и это отношение было, пожалуй, единственным, на чем партии могли сойтись. Его фотографий того времени не было. Фотографы говорили, что на пластинах его лицо, как ни настраивай резкость, превращается в мутное пятно… Его узнавали и без фотографий. По глазам. По повадкам. По хихиканью. По приплюснутой после отцовского удара голове. Его страшились и сторонились, но не так, как боятся и обходят стороной опасного большого хищника, и не так, как боятся неизвестного — нет, у людей он вызывал слабость и брезгливую тошноту, какая появляется у некоторых при виде змей, у других — при виде пауков…
На Пасху буряты привезли из далекой станицы человека, похожего на еврея. Его Сипайла даже показывать Барону не стал — и так ясно — комиссар. В субботу еврея загнали к Дедушкиному Гнезду и распяли. В Светлое Воскресенье с утра Леонид Сипайла, прозванный Душегубом, подошел к окну, выходящему на юго-запад, и поверх гуляющих и христосующихся, поверх подобревших бурятов и не понимающих происходящего японцев, поверх чешского офицера, одевшего в щегольскую американскую форму, оставшуюся после расстрелянного посланника к Колчаку, поверх первых робких песен жаворонков и поверх не слышных здесь поповских рассказов о Спасителе, поверх сопок Дарауии и поверх Маньчжурских степей — поверх всего этого Леонид Сипайла, не зная, что это значит, нацарапал алмазом, вправленным в кольцо, тибетский знак суувастик…
Июль, вместе с полками Азиатской дивизии, уходил в Монголию. Уходил и затих в степи. Его место в пропахшем трупами и смертью воздухе занял август. Сипайла, назначенный командовать резервом, его подручные и Константин Рерих, приставший к Азиатской дивизии после поражения Колчака, выходят следом. На их попечении — обоз и дивизионная казна. Они должны с мукой, снарядами, патронами и подарками для монгольских князей выдвигаться на Акшу. Впереди, в охране, китайская сотня, которой командует подпоручик Гущин. Японская сотня под командованием капитана Судзуки прикрывает обоз с тылу. Золото и другие ценности погружены в одну повозку, названную «черной телегой». При ней Сипайла и есаул Макеев, под их командой смешанная сотня русских и барагутов. Рерих идет с японцами. Верность китайцев, набранных из хунхузов, вызывает недоверие…
Ночевка. В самое темное время со стороны китайского лагеря слышна стрельба. Сипайла приказывает отогнать подводу с ценностями в степь до ближайшей заимки и там ждать приказов. Телега уходит во тьму, а русские и барагуты занимают оборону. Не проходит и десяти минут, как через лагерь проносятся китайские всадники. Крики, беспорядочная стрельба, топот конских копыт. Кто-то ранен. Кто-то убит. Атака то ли отбита, то ли захлебнулась. Сипайла с фонарем ходит по лагерю и, найдя раненого китайца, добивает его ударом шашки. Он неуклюже, совсем не по-казацки орудует клинком, хакает, как будто колет дрова или рубит мясо. Светает. Сипайло недоволен зазубринами и щербинами на клинке. Приказывает адъютанту заточить и отполировать шашку. Ему отвечают, что клинок испорчен и что легче найти новую саблю. Сотня входит в китайский лагерь. Пусто. Китайцев нет. Поваленные палатки. Посреди лагеря мертвые русские офицеры и солдаты… Сипайла уже уехал. Взяв с собой десять солдат, он ищет «черную телегу», которая затерялась где-то в степи… Телегу находят. Говорят — случайно. Да ну, как же! Это нюх Сипайлы. Его чутье. Обоз идет в Тыру. Там Барон. О мятеже ему уже доложено.
Август шагает по степи. Его шаги — как звяканье амуниции, как треск костров на биваках, как жалобы на то, что нет хлеба, как шорканье точильного камня по шашке, как свист опускающегося на голову ташура и как жужжание мух над трупами. А еще они пахнут вареной бараниной, нагретой кожей седел, ссадинами и рубцами, тайком распитой сивухой, телеграммами и письмами, которые ищут и не могут найти в степи дивизию Барона и уже называют ее не Азиатской, а Дикой и Пропавшей дивизией…
Во время переправы через вспухшую после дождей реку умудрились подмочить всю муку. Добытый у китайских торговцев по заоблачным ценам хлеб был, если не дороже золота, то одной цены с ним, и можно понять, почему увидев бледную склизкую массу, облепившую телегу, Барон взбесился. От его ташура досталось всем, кто подвернулся под руку. Бамбуковая палка сломалась на Сипайле. Озверевший генерал, пиная по ребрам Душегуба, шипел, как рассерженный кот: «За голодных солдат кто ответит? Кто за хлеб отвечал? Найти, суку! Пороть! Утопить!» Сипайла на карачках отполз от Барона, поднялся и, держась за бок, поплелся искать виноватого. Искали недолго. Крупный хохол мужиковатого вида стоял на берегу реки и тупо смотрел в воду. Его звали Семеном, фамилия у него была Шпак. Когда-то у него была своя лавка, поэтому ему и поручили поставки. Теперь, увидев ковыляющего к нему седлоголового человека, Семен Шпак потянулся к кобуре за револьвером. Он не собирался стрелять в Душегуба, он даже не хотел продать свою жизнь подороже — он понимал, что время для базарного торга давно уже прошло, — он хотел пустить себе пулю в лоб, но не успел. Порол Шпака Сипайла сам, когда устал, перекинул нагайку Пашкову, сказав только, чтобы не забил до смерти. Когда бывшего лавочника топили в реке, Сипайла вспомнил, что ему сейчас тридцать пять лет…
А степь существовала вне времени и не была пространством. Степь всегда была и оставалась системой координат, в которой ноль был каждый раз там, где находился тот, кто думал о времени, пространстве, степи, перерождениях и проявлениях. Барон об этом думал. А Сипайла просто следовал за мыслями того, кого считал своим хозяином, иногда даже обгоняя и предвосхищая эти мысли. Степь уходила в каменистую пустыню, пройти через которую неизмененным не мог ни один человек. Где-то там, в сердце пустыни были ворота Агхарти, о которых шепотом говорили полупьяные ламы…
(После того, как Красная Армия захватила Ургу, Сипайла бежал. Скитался по Монголии и Китаю, а потом исчез, отправившись на поиски мистической страны Шамбалы. Полный текст повести см. в альманахе «Рубеж» № 11.)

Опубликовано в бортовом журнале «Владивосток Авиа» № 47, 2011 г.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>