ПЕСТУЯ ЦИ

Кто был первым, кто повернулся на Восток, блуждая в лабиринтах культуры, в поисках свежих идей, феноменов, чувств необыкновенных оттенков, чуждых, а потому особенно интересных европейцам? Кто-то вспомнит Марко Поло или Афанасия Никитина, поколение хиппи однозначно скажет, что первым был Джон Леннон, а русские, скорее всего, ответят фразой из песни: «Восток — дело тонкое, Петруха!», припоминая, что, кажется, первым был товарищ Сухов из «Белого солнца пустыни». Но кто бы ни встал на дорожку «к Западу спиной, лицом к Востоку» раньше других, это не имеет никакого значения, поскольку у каждого этот путь свой. И чем сложнее открытие Востока, тем богаче палитра впечатлений, тем прекраснее плоды познания, данные нам в ощущениях, вкусах и смыслах.
Мы с Востоком перетекаем друг в друга, как Инь и Ян в известной анаграмме космоса и вечности. Они — носят наши фасоны и костюмы, запахнутые на варварский лад, мы — в погоне за совершенным телом, изогнувшись в немыслимой асане, вдруг прозреваем, что живем не так. Они — становятся западниками, мы — восточниками. И даже тогда, когда человечество забудет о границах и народах, духовные Запад и Восток будут продолжать свое движение навстречу друг другу.
Хорошо когда углубление в Восток является туристическим путешествием или постижением текста и смысла. Мы это умеем лучше них, недаром современная цивилизация, в общем-то, называется западной. Но когда это постижение остается просто движением, сделанным по неведомому европейцам образцу, вот тут наступает момент комплексного и тотального удивления. Со мной это случилось буквально. Настоящий конкретный Восток захлестнул меня в предрассветной дымке на озере Юность, почему-то называемом владивостокцами озером Чан.
Прошел уже месяц, как я занималась тренировками по китайской системе цигун, все время отодвигая на задворки сознания свою нервозность по поводу слишком низкой скорости передачи знаний от учителя к моему эго. Все в этой азиатской манере «давать» казалось заторможенным и скупым. Прорыва не происходило. Преображение внутренней силы никак не наступало. Сколько золотого времени было вложено в бесконечно нудные занятия, я была на грани отступничества, но ум подсказывал: «Не торопись. Учитель — китаец хитрый, но рано или поздно, он обязательно выдаст секрет, а ты наконец поймешь, как стать красивой, победить болезни и старость. Тысячи монахов делали это до тебя. И все они были умнее и лучше, так что работай и жди…».
И я упорствовала настолько, что среди близких стала вызывать озабоченность. Как и ради чего можно вставать в пять, жертвовать блаженными минутами сна, чтобы к семи утра через весь город оказаться на тренировке, а потом бросать работу, чтобы в семь вечера, снова колыхать руками, перекатывая воображаемую энергию по телу? Безусловно, мне помогало постоянство других учеников. Многие из них так поступали уже по несколько лет. «Безумцы или странные, может быть, обделенные или несчастные». Я понимала их только так. А они тренировались и выглядели совершенно нормально. Люди с хорошими профессиями врачей, учителей, юристов, архитекторов утверждали, что первые ощущения в цигун вообще могут прийти через полгода, если ученик слишком твердолоб, если его сознание закрепощено и цепляется за привычную суету и картинку мира. Они сказали, что я из тех, кому все обязательно нужно понимать и кто не способен к естественному и быстрому расслаблению закрепощенного ума. Мне рекомендовали заняться тайцзи-цюань. Это система тоже древняя, глубокая, китайская, и, в общем, для того же предназначенная — для наращивания индивидуальной силы, энергии и обращения биологического времени вспять, однако, более понятная человеку с западным типом ума. Короче, нечто среднее между боем, медитацией и танцем. «Это вроде как для пробоев, которым не дается цигун», — я решила попробовать. Первая тренировка по тайцзи показала, что это и красиво, и сложно, и потому интересно.
В своей жизни я обычно занимаюсь текстами, поэтому первой волной восторга меня накрыла поэтичность слов, которые подобрали китайцы для описания упражнений, в гимнастике тайцзи-цюань они называются формами. «Расчесать гриву дикой лошади», «опустить булаву на морское дно», или еще так — «божественная дева ткет на небесном челноке», и уж совсем безумное — «два горных пика пронзают уши». О, эти возвышенные китайские грамоты. Кто бывал в Гугуне, тот знает, какие сигналы получает мозг, когда тело проходит сквозь ворота «небесной чистоты», через реку Золотой воды, заглядывается на павильон «солнечных дней» или беседку «передачи чувств». Сердце блаженствует, а ум влюбляется, точнее, исполняется высшей гармонии, поскольку после прогулок по Запретному городу, он понимает, что теперь хочет думать только на языке первотекста, которым говорили Адам и Ева и которым вполне владели изнеженные китайские придворные.
Очень скоро из маленького зала Коммерческого техникума кучка посвященных в азы энергетических гимнастик перебралась на берег озера, именно так занимаются китайцы: в публичных местах, под открытым небом маленькими кучками по пять-шесть миллионов человек. Шутка. А у нас во Владивостоке места, где взрослые горожане могли бы спокойно заниматься спортом, закрыты шлагбаумами, платными кортами, застроены и проданы. У нас нет уличного спортивного досуга, из каждого квадратного метра пригодного для физических упражнений, извлекается рубль в минуту. А если я не хочу заниматься теннисом или футболом на дорогих кортах? По этому признаку — мы город, обреченный на гиподинамию и удушье от выхлопных газов. И не помогут гипсовые вазоны, в которых умирают петуньи, хоть сто их поставь посреди городской артерии. Нужна добрая и заботливая городская власть, а у нас — чиновники, которые и сами обрастают жирком в своих офисах, и о других не думают. Это, конечно, все потому, что никто из них не работал в павильонах «высшей гармонии» и «прозрачных струй», я так думаю. Но, так или иначе, а корт на Молодежной пока редкое или даже единственное исключение из этого правила.
Однажды мы встречали рассвет, выполняя 24  формы с возвышенными названиями. Город медленно прорисовывался в тумане над изумрудной водой. Все дышало небывалой свежестью, мир и свет переполняли душу. Обычно во Владивосток в мае прилетают чайки, и город наполняется их истошными мяукающими криками, но в то утро они молчали, тоже переживали красоту момента. В сердце медленно расцветал Восток: так переплавлялась естественная метафора природы «восход» в индивидуальный, ментальный «восток».
Для каждого путь к Востоку, точка входа, открытие — свой, своя, свое. Для меня путь в ментальный Восток был мгновенным, разум долетел в секунду. Вот как это было. Молча летали чайки в утренней чистоте, нежнело небо, учитель китаец скомандовал «бэй хэ лян ши», я про себя перевела на русский: «белый журавль расправляет крылья» и, подражая грациозной птице, раздвинула ладони, отражая невидимых врагов справа и слева. В этот момент над озером взлетела крупная белая птица! Я едва не упала от избытка чувств. Конечно, я полагала, что это был журавль. И все. Этого мгновения хватило, чтобы результаты множества тренировок, сказанных учителем азбучных истин и сотни прочитанных на десять раз страниц, невозможных для понимания, вдруг сложились в пронзительную ясность, категоричную как Аз.
Потом, рассказывая, как взлетел белый журавль на озере, когда я «делала белого журавля», я не слишком разочаровалась, когда узнала, что это был не журавль, а цапля. Кстати, она не первый год обитала на озере, питалась местными рыбами и лягушками. Для Владивостока эта птица — настоящее чудо, среди нашей дикости ей выжить практически невозможно. На вечерней зорьке во время весенней охоты на водоплавающую дичь в ближайших разрешенных местах звучит 120 выстрелов в минуту (это реальные данные орнитологов). Охотников больше чем птиц, убивается все, что имеет крылья и летит: попался журавль — сам виноват, цапля — почему нет, будь она хоть сто раз краснокнижная. Почему ту цаплю не убили, не знаю, но оказалось, что она приворожила к восточной практике тайцзи-цюань не один десяток учеников.
Я хочу сказать: все равно какой Восток достался персонально вам. Если суждено, он войдет в вашу запудренную голову и наверняка ее изменит. Мне Восток достался через китайскую гимнастику и цаплю, похожую на журавля. Бывает и так.
Но я хотела рассказать, не о Востоке, хотя это важно, а о тайцзи. Так в чем же секрет этой оздоровительной и одновременно боевой системы? Для меня — помимо очевидных моментов: тренировки суставов, взращивания всяческой гибкости, в том числе и ума, воспитания воли и психики — ее главный эффект состоял в том, что она объединила слишком конкретный западный ум с восточным типом мышления, научила переживанию текущего момента, вынудила развивать ощущения, например ощущение энергии, текущей по телу. Такое понятие, как поток внутренней «ци», в нашем языке описывается многословными конструкциями и, в принципе, отсутствует на уровне перцепции, потому что, если нет названия, нет и понимания. Предположим, мы все же почувствовали, как по энергетическому меридиану побежала «ци», тогда мы назовем это «мурашками» или теплом, или судорогой, или, скорее всего, затруднимся с описанием. Внутренняя энергия организма не задевает нашего ума и потому остается незамеченной и необеспеченной вниманием. А в тайцзи цюань первая из двадцати четырех форм так и называется «ци-ши» (энергия пошла). Если спортсмен не почувствовал как пошла сила, он будет стоять и ждать, приводить себя в порядок и только потом осознанно направлять мысль и энергию в нужных направлениях и поражать невидимых врагов. Самое потрясающее, что судьи, оценивающие в Китае соревнования по тайцзи-цюань, безошибочно видят, когда спортсмен пользуется внутренней ци, а когда просто изображает движения, как в танце. Оценки будут несопоставимы. Так что тайцзи-цюань, наряду с чаем, шелком, порохом и бумагой, одно из величайших изобретений китайской мысли, пока еще не освоенное человечеством уже разворачивающимся на Восток в поисках здоровья и смысла существования.
Тайцзи-цюань — очень своеобразная гимнастика, в европейской физической культуре нет ничего похожего, и даже на родине, в Китае, она стоит совершенно особняком среди прочих  воинских искусств (ушу). Это очень глубоко разработанная система, которая дает своим последователям ощущение гармонии между телом, энергией и сознанием. Как и все восточные системы саморегуляции и воспитания духа, она имеет мощное философское основание и прочно связана с тренировками внутренней силы (цигун), приводящими к накоплению и преобразованию энергии ци.
«Ци»  переводится как пневма, эфир, атмосфера, газ, воздух, дыхание, дух, нрав, темперамент, энергия, жизненная сила, материя.
Одна из основополагающих и наиболее специфичных категорий китайской философии, выражающая идею динамической, пространственно-временной духовно-материальной и витально-энергетической субстанции. Этимологическое значение — «пар над варящимся рисом». Предельно общее понятие «ци» конкретизируется на трех главных смысловых уровнях: космологии, антропологии и психологии. В первом случае «ци» — универсальная субстанция вселенной; во втором — связанный с кровообращением наполнитель человеческого тела, аналог жизненных или животных духов в европейской философии; в третьем — проявление психического центра, называемого китайцами сердцем. Традиционные концепции «ци» в настоящее время играют большую роль в теории китайской медицины, в традиционных системах ушу, в системах психофизиологической саморегуляции — цигун. Общепризнанным в китайской философии было представление о «ци» как о бескачественном первовеществе, из которого состояла Вселенная в исходной фазе своего развития, называемой «хаосом», «великой пустотой» или «великим пределом» (тай цзи). Так что тайцзи цюань — гимнастика великого предела.

Фото Надежды Прожериной и Полторакi,
материал опубликован в 36 номере бортового журнала «Владивосток Авиа», 2008 г.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>