Под чужим небом: Арсений Несмелов

Проза и поэзия Арсения Несмелова (наст. имя Арсений Иванович Митропольский, 1889—1945) неотделима от его героической и трагической биографии. О судьбе и творчестве одной из самых ярких личностей в истории Дальнего Востока рассказывает поэт и переводчик Александр Вялых.

Михаил Лермонтов, Николай Гумилёв, Арсений Несмелов — три русских офицера, три убиенных русских поэта. Собственно на этом заканчивается сходство. Самолюбию Несмелова польстило бы оказаться в одном ряду с прославленными поэтами — именно таково было его собственное суждение о своем творчестве. И мы тоже будем придерживаться этой высокой оценки. Один поэт предвосхищает и предуготовляет другого через головы поколений, хотя Гумилёв и Несмелов были почти ровесниками, с разницей всего в три года. Их таланты неравны. Один известный, другой начинающий. Один эстет, другой реалист. Книга «Костёр» 1918 года, пятая у Николая Гумилёва, стала для Арсения Несмелова любимой и боготворимой книгой. А читал её он уже на берегах Тихого океана, во Владивостоке. Там есть такие строки: «Я знаю, что деревьям, а не нам/ Дано величье совершенной жизни;/На ласковой земле, сестре звездам,/Мы — на чужбине, а они — в отчизне». Гумилёв говорил о человечестве, о библейском чувстве богооставленности. Иная чужбина предстояла Арсению Несмелову — земная, в пределах человеческой жизни, срок которой он как бы сам отмерил.
Отчуждение от Родины, которое он переживал без сантиментов, с жёстким чувством обречённости, — основной мотив его лирики. Последним оплотом его надежды была поэзия, надежды на то, что имя его не останется в забвении. Уповал он больше на литературу, чем на Бога. Это была воля к искусству, которая сродни воли к жизни. Его чужбиной на два десятилетия стал Харбин, сохранявший традиции старой России, — уникальный русский город за пределами российской империи. В апреле 1920 года Несмелов сошёл с поезда во Владивостоке. Позади — поражение под Иркутском. Он поселился на берегу живописной бухты Улисс, склоны которой и сейчас расцвечиваются в конце лета бледно-розовыми цветами леспедецы, а осенью пылают яркими кострами клёнов, и прожил здесь ровно четыре года. За эти годы окреп его талант. Из этих лет полгода жил при Советах. «Я живу в обветшалом доме/ У залива. Залив замёрз./ А за ним, в голубой истоме,/ Снеговой лиловатый торс./ Я у проруби, в полушубке,/На уступах ледяных глыб —/ Вынимаю из тёмной глуби/Узкомордых крыластых рыб./А под вечер, когда иголки/ В щёки вкалываются остро,/Я уйду: у меня на полке —/ Как Евангелие — «Костёр»./ Если сердце тоска затянет/ Под ленивый наважный клёв —/ Словно оклик вершины грянет/ Грозным именем: Гумилёв!»
Первые свои стихи Арсений Несмелов привёз с германского фронта, куда был отправлен офицером после окончания Второго Московского кадетского корпуса, где когда-то обучался Александр Куприн. Оказавшись в Москве по ранению, он публикует брошюрку со стихами в прозе — «Военные странички» (1915). Это были не ура-патриотические стишки, которыми кишела тогдашняя столичная периодика. Он писал о гибели польского мальчика Яна: «Где гремели пушки/ И рвались шрапнели —/ Оставались дети…/ Прятались в подушки, забивались в щели…/ Маленького Яна —/ Голубые глазки —/ Не забыла рота…»; о пленном раненном австрийце: «У него почернело лицо./ Он в телеге лежит неподвижно,/ Наша часть, проходившая мимо,/ Вкруг бедняги столпилась в кольцо./ Мой товарищ, безусый юнец,/ Предлагает ему папиросы…/ И по-польски на наши вопросы/ Шепчет раненый: «Близок конец…»; об отдыхе солдат перед боем: «Офицер в землянке тёмной/ Над письмом склонил лицо, —/ На руке мерцает скромно/ Обручальное кольцо…/ Утомлённо спят солдаты,/ Ружья в козлах — точно сноп,/ И, глубоким сном объятый,/ Недвижим и тих окоп»; о походе: «Эх, тяжела солдатская винтовка,/. И режет плечи ранец и мешок…/ Дорога грязна и идти неловко,/ Ведь к ней нужна привычка и сноровка,/ И за аршин считай её вершок…»; о солдатских фронтовых буднях: «Обед давно готов в походной кухне,/И кашевар не скупо делит щи…» В этой простоте, в простодушии и реалистичности заключалась абсолютная новизна поэзии Арсения Несмелова. В некотором смысле они предвосхитили скупой стиль советских фронтовых поэтов Великой Отечественной войны. Иосиф Уткин, поздний любимец Асеева и Маяковского, писал: «Я видел девочку убитую,/Цветы стояли у стола./ С глазами, навсегда закрытыми, Казалось, девочка спала./ И сон её, казалось, тонок,/ И вся она напряжена,/ Как будто что-то ждал ребёнок…/ Спроси, чего она ждала?» Отец Иосифа Уткина был строителем КВЖД, а сам он семнадцатилетним парнем участвовал в антиколчаковском восстании в Иркутске и был военкомом на Дальневосточном фронте. Так время сталкивало поэтов. А вот зарисовка Бориса Кострова: «Портянки сохнут над трубой,/ вся в инее стена…/ И, к печке прислонясь спиной,/Спит стоя старшина./ Шепчу: «Товарищ, ты бы лёг/ И отдохнул, солдат;/ Ты накормил как только мог/ Вернувшихся назад./ Твоей заботе нет цены,/Ляг между нами, брат./ Они снежком занесены/ И не придут назад». И ещё одно его стихотворение: «Солдатское солнышко — месяц,/Осенняя чёрная ночь…/ Довольно! Подохнешь без песен,/ Не нам в ступе воду толочь./ Любовь стала проще и строже,/ А ненависть трижды сильней,/ За тех, кто до этого дожил,/Как пили отцы наши, — пей!/ Нелёгок наш путь, не изведан,/ Но кто, мне скажите, когда/ Сказал, что приходит победа/ В терновом венке без труда?/ Нам жить — не тужить! Но без песен/ Душа ни к чему не лежит./ Солдатское солнышко — месяц/Над нашей землянкой горит». Это стихотворение советского поэта, возможно, объясняет неукротимую волю к поэзии и окопного офицера Арсения Несмелова, и парадоксальный феномен его будущего поэтического родства с фронтовой советской поэзией. Но вернёмся в 1917 год. В октябре Арсений Несмелов был вовлечен в юнкерское восстание в Москве, которое потерпело поражение. Вместе с товарищами он бежит на Урал и продолжает сражаться на стороне Белой гвардии. В тех самых местах, где проходили события в романе «Живаго» Бориса Пастернака. Стихи того времени, опубликованные в колчаковской газете «Наша Армия» в Омске, свидетельствовали о его «преступлениях» против власти большевиков. Это стихи «Новобранец», «Родине», «Винтовка №572967»: «В руках бойца, не думая о смене,/ Гремела ты и накаляла ствол/У Осовца, у Львова, у Тюмени,/ И вот теперь ты стережешь Тобол./ Мой старый друг, ты помнишь бой у Горок,/ Ялуторовск, Шмаково и Ирбит?/ Везде, Везде наш враг, наш злобный ворог/ Был мощно смят, отброшен и разбит». После разгрома в знаменитом Ледовом сражении Несмелов бежит в свободный, бело-красный, переполненный интервентами Владивосток — там, на острове Русском, уже ждала его жена Елена Худяковская с трехлетней дочерью Натальей. Все ключевые эпизоды жизни отразились в его рассказах и стихах, словно дневниковые записи. «Помнишь: вихрь событий/ И блестящий крах…/ Много было прыти/ У тебя в ногах…», «Ржаная краюха сытна/ И чавкают крупные зубы./ Желтеет кайма полотна…/ По шпалам шагаем упруго,/ пугаясь тигровой тайги…», «В теплушке у жаркой печки/ Офицерши варят обед./ Жарко и гадко. Свечи/ Скупой колыхают свет…»


Человек с фальшивым документом на имя писаря стражи КВЖД продаёт за двадцать йен свой браунинг, шляется по улицам, присматривается, с удовольствием втягивает солёную свежесть весеннего моря. В городе — оживленно. Военные корабли в бухте Золотой Рог, звон шпор на улицах, плащи итальянских офицеров, оливковые шинели французов, белые шапочки моряков-филиппинцев. И тут же рядом, с черноглазыми миниатюрными японцами — родная военная рвань русских, в шинелях и френчах из солдатского сукна. Человек с фальшивым паспортом никуда не торопится. Всюду на глаза попадаются вывески на зданиях Владивостока: «Мак-Кормик», «Зингер», «Кунст и Альберс», «Бреннер — уголь, кокс, брикеты», «Контора Кобаяси», «Торговый дом Иокогама Спеши-Банк», «Починка часов Иосидо», «Датское телеграфное общество», «Прачечная», «Шляпы Петров и К», «Чурин и К». В порту пришвартованы крейсера: «Асахи», «Ивами», «Бруклин», «Витторе Эммануил», «Жанна Д Арк». По Светланской маршируют под звуки оркестра итальянцы в голубых мундирах, в синих беретах и коричневых ботинках на толстой подошве, элегантно одетые офицеры с моноклями и подкрашенными губами. Шотландские солдаты в юбках; американские, румынские, греческие…
Владивосток стал для Несмелова местом становления его как поэта и писателя. Он окунулся в богемную жизнь, познакомился футуристами, подружился со своим одногодком уже знаменитым Николаем Асеевым, тоже фронтовиком. Во Владивостоке родилось поэтическое имя «Арсений Несмелов» — так звали погибшего под Тюменью друга поэта, поручика царской армии, а затем и колчаковской, Арсения Ивановича Митропольского. Здесь он издал две книги. Сборник «Стихи» (1921) и сборник «Уступы» (1924). Несколько стихотворений он посвящает, как это ни странно, «гению революции» Владимиру Маяковскому. Для Несмелова, окопного офицера, верного своей присяге, поэзия, как и офицерская честь, не нуждались в идеологической окраске. Он писал о мужестве. Однако в мотивах его поэзии есть что-то дикарское. «Их душит зной и запах тьмы,/ Им снится ласковое тело,/ Оно цветёт на ткани белой/ За каменной стеной тюрьмы./ Рыча, кусая тюфяки,/ Самцы, заросшие щетиной,/ Их лиц исщербленная глина/ Измята пальцами тоски». Если бы судьба свела его с поэтами из окружения Николая Гумилёва, акмеистами, проповедавшими природное начало, возврат к Адаму, думаю, что его бы приняли за «своего» — и по духу, и по эстетике, отстаивавшей «самовитое слово». А талант его был быстро развивающимся. И впрямь, что бы это была за компания — Гумилёв, Мандельштам, Ахматова, Нарбут (сброшен я воды Японского моря в 1938 году), Зенкевич, Городецкий! Времени для созерцания было мало в его жизни. Нужно было действовать! Если его стихи, как живые картинки, расположить в определённом порядке, то они будут читаться как фрагмент, как скетч, как кадр. Это будет динамическое чтение. Если сложить все эти «кадры» в один ряд, в одну ленту, и прокрутить мысленно, то мы окажемся зрителями удивительного фильма о полувековой эпохе, отражённой в судьбе одного человека. Волевые классические ямбы были излюбленным его размером, в них заключена энергия жизни. «Поэты, смерти мы не служим, —/ Дарую жизнь тебе, щенок!», — писал Арсений Несмелов. Едва успев издать книгу стихов «Уступы» и прихватив с собой весь тираж и не столько тираж, сколько свой родной язык, о котором писал: «Да, наш язык, не знаю лучшего. Для сквернословий и молитв, он изумительный, — от Тютчева до Маяковского велик», — Несмелов уходит из красного Владивостока. С тремя товарищами он спасается от преследований чекистов, бежит через Амурский залив, через Занадворовку, через таежную горную границу в Харбин. Россию он не хотел покидать, но история не оставила ему выбора. Всё это отмечено в его увлекательных мемуарах «О себе и о Владивостоке». В Харбине он живёт на литературную подёнщину, трудно, но без отчаяния, издаёт четыре книги стихов: «Кровавый отблеск» (1929), «Без России» (1931), «Полустанок» (1938), «Белая Флотилия» (1942). Имя Гумилёва в поэтических кругах Харбина было выдвинуто в качестве вестника «новой мысли», а Несмелов становится наставником для поэтической молодёжи. Своими стихами он уже известен в России и в Европе — Марине Цветаевой, Борису Пастернаку, Георгию Адамовичу, Степану Скитальцу. После разгрома Квантунской армии советские войска вошли в Харбин. По этому случаю была устроена встреча военного командования с интеллигенцией. После банкета всех арестовали, в том числе и Несмелова. Осенью того же года в пересыльной тюрьме на приграничной станции Гродеково, после изнурительных допросов, поэт умирает в долгих муках на цементном полу от кровоизлияния в мозг. Где-то там должна быть его могила, кто знает… Имена тех, кто приложил руку к его гибели, тоже известны. Известны имена и тех, кто работает сейчас на разрушение исторической памяти. Русская культура нужна только человеку русскому. И никому больше. Редко кому ещё. Если русский человек пренебрегает своей культурой, то он не оставляет себе права на существование. Этим правом воспользуются другие народы — те, кто дорожит своей историей и культурой. Похоже, что русскому человеку, проживающему на дальневосточной земле, эта память обременительна, раз с таким трудом и ценой жизни создаваемые книги уничтожаются, а библиотеки ликвидируются. Тогда ему не останется места даже под чужим небом. Арсений Несмелов рассчитывал на память не только о себе, но и поколении, оставшемся по другую сторону исторической правды.

МОИМ СУДЬЯМ

Часто снится: я в обширном зале…
Слыша поступь тяжкую свою,
Я пройду, куда мне указали,
Сяду на позорную скамью.

Сяду, встану — много раз поднимут
Господа в мундирах за столом.
Все они с меня покровы снимут,
Буду я стоять в стыде нагом.

Сколько раз они меня заставят
Жизнь мою трясти-перетряхать.
И уйдут. И одного оставят,
А потом, как червяка, раздавят
Тысячепудовом: расстрелять!

Заторопит конвоир: «Не мешкай!»
Кто-нибудь вдогонку крикнет: «Гад!»
С никому не нужною усмешкой
Подниму свой непокорный взгляд.
А потом — томительные ночи
Обступившей непроломной тьмы.
Что длинее, но и что короче
Их, рождённых сумраком тюрьмы.

К надписям предшественникам имя
Я прибавлю горькое своё.
Сладостное: «Боже, помяни мя»
Выскоблит тупое остриё.

Всё земное отжену, оставлю,
Стану сердцем сумрачно-суров
И, как зверь, почувствовавший травлю,
Вздрогну на залязгавший засов.

И без жалоб, судорог, молений,
Не взглянув на злые ваши лбы,
Я умру, прошедший все ступени,
Все обвалы наших поражений,
Но не убежавший от борьбы!

1942.

Материал опубликован в бортовом журнале «Владивосток Авиа» № 39, 2009 г.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>