Шанхай

 

Шанхай — город, который мог побороться за пальму первенства всемирной известности среди китайских городов и, пожалуй, выиграть кубок у самой столицы. Китайцы называют Шанхай сердцем, а Пекин мозгом Китая, и еще неизвестно, что для них важнее, ведь согласно канонам китайской медицины мысли происходят из сердца. Для иностранцев, тех, кто никогда не бывал в Шанхае, — это прежде всего восточный Вавилон, «воссозданный» в Голливуде со всем колоритом и многообразием пороков дальневосточной Азии 1920-х—1930-х годов. Для русских — тоже, но чуть-чуть не так. Наши современники, посетив Шанхай, остаются ошеломлены красотой облика 19-ти миллионного мегаполиса, но и немного разочарованы. В этом Шанхай похож на Харбин. Общим местом для наших сограждан стало плохое знание истории, и гости Шанхая не понимают, в чем истинная соль некоторого томления духа, возникающего при созерцании зданий, призванных поражать их воображение. Особенно тонко чувствующие туристы из страны вечных неожиданностей* отмечают, что за всем сверкающим великолепием зданий китайского постмодерна не чувствуется духа его создателей, они напрочь лишены душевности и историчности. Не спасают даже яркие истории, наподобие той, что имела место при строительстве знаменитой «открывашки», небоскреба SWFC.
S(hanghai) W(orld) F(inancial) C(enter) на сегодняшний день третий по высоте после Бурдж-Халифа (Дубай, ОАО) и Тайбэй (Тайбэй, Тайвань) небоскреб в мире. Высота центра составляет 492 м. Его строительство было завершено к пекинской олимпиаде. Отличительной чертой здания является трапециевидное отверстие, предназначенное для уменьшения сопротивления воздуха. Башню построила японская компания Mori Building Corporation. Изначально отверстие задумывалось круглым, так что если бы не бдительные китайцы, включая мэра Шанхая, здание могло очень напоминать о солнце, восходящем на японском флаге. В отместку за поражение с символизмом отверстия, японские архитекторы наотрез воспротивились строительству на здании шпиля, благодаря которому SWFC мог побить рекорд высоты Тайбэй (509,2 м).
На коренную причину, по которой русские недополучают удовлетворения от футуристического шоу, развернутого в архитектурном театре Шанхая, намекает история с шанхайским памятником Пушкину. 10 февраля 1937 года в честь 100-летия со дня смерти поэта на улице Юеян русские шанхайцы установили маленький бюст на куске гранита. Совсем неудивительно, что во время японской оккупации, в ноябре 1944 года такой значимый для русских символ был снесен. Но вот при содействии СССР война против японских захватчиков выиграна, и 28 февраля 1947 года новый памятник Пушкину, изготовленный бывшим советским скульптором Манизером, появился в его первоначальном месте. Эпоха «культурной революции» принесла волну неприятия всего советского, и, конечно, Пушкин как всегда виноват. В 1966 году памятник вновь снесен. В 1978 году началась политика реформ и открытости, русских в городе  осталось совсем мало, и уже китайские интеллигенты, скульпторы Ци Цхычунь и Гао Юньлун, на добровольных началах решают восстановить памятник. У китайцев было лишь неясное изображение профиля Пушкина. Вооружившись интуицией и старыми фотографиям скульптуры Манизера, они изготовили третью статую Пушкина, которая была установлена к 150-й годовщине смерти поэта и по сей день стоит на своем первоначальном месте.
Пушкин потому и «наше все», что даже будучи памятником, «глаголет» о судьбах своего народа, и о том, что Шанхай, как и Харбин, имеет русский компонент, который современные идеологи партии пытаются уничтожить как пережиток колониальной эпохи. Если Париж и Берлин впитали и растворили в себе могучую волну белой эмиграции, то особенность Шанхая в том, что здесь русские оставались русскими и вложили в этот город свою духовную мощь, творческую и предпринимательскую энергию осколка великого народа. И может быть про современный Шанхай уже нельзя сказать, «здесь русский дух…», но едва уловимые флюиды русских ароматов шанхайского прошлого чувствуют даже те русские туристы, которые забыли, точнее никогда и не знали о белой эмиграции в Шанхае.

Из Харбина в Шанхай

Эмигрантская пресса писала: «…в Харбине начала 1920 года было 5—6 средних учебных заведений,
две скучных газеты, булыжные мостовые, Желсоб и Комсоб… Но вот понаехали беженцы. Тысячи их, десятки тысяч поначалу. Приехали в теплушках, одетые во что попало, многие больные, все измученные, большинство без всяких средств. В 1921—22 гг. Харбин впитал в себя 15 000 человек туземного населения русских и до 40 000 беженцев…. С прибытием большого потока русских на Дальнем Востоке началась блестящая пора «русского культурного Ренессанса».
Открывались одна за другой школы, юридический факультет, за ним — русско-китайский институт, потом — институт педагогический, ориентальных и коммерческих наук. Кабаре, театры миниатюр, места художественных ночных развлечений плодились как грибы после дождя. Стало выходить бесчисленное количество печатных периодических изданий: газет, журналов, журнальчиков. Развивалось, ширилось, росло книгопечатание. Началось домостроительство. Открылись частные лечебницы врачей-специалистов, строились величественные храмы. Питающая край железная дорога превратилась в предмет для зависти чужих, в объект национальной гордости для русского сознания…».
В эти годы в Харбине ключом кипела деловая жизнь, дорога (КВЖД) преображалась, как в сказке, открывались факультеты, приезжали ученые, «иностранцы съезжались дивиться роднику русской инициативы, знаний, энергии, дарований. В те поры в Харбине русским принадлежала дорога, русские занимали половину мест в муниципалитете, русские водили тогда искреннюю дружбу с китайцами. Т.е. просто русские — годами трудившиеся в Маньчжурии, а затем беженцы, прибывшие трудиться на чужую землю…».
По сведениям главного управляющего китайскими таможнями, в 1927 году русских в Китае, не считая Харбина и Маньчжурии, насчитывалось 68 097 человек, в то время как англичан лишь 11 614. «Русские явились для Китая,— писал английский журналист, — в одно и то же время своего рода Божьим благословением и источником неприятностей. Большевистская катастрофа вынудила многие тысячи русских искать в Китае прибежища. В числе этих беженцев большинство были людьми образованными, привыкшими жить широко, знакомыми с достатком, а в некоторых случаях — даже с роскошной жизнью. Попав в Китай, им всем пришлось приспосабливаться к обстановке и чуждым условиям жизни. Однако подавляющее большинство русских нашли прочное и постоянное применение своим разносторонним знаниям и способностям: кто преподавателем музыки, приказчиком, надсмотрщиком за работами, женщины — швеями, модистками, маникюристками и т.д. и т.п. Что характерно в отношении всей массы русских беженцев — это то, что, попав в тяжелую обстановку, в жизненные обстоятельства, к которым большинство из них не были подготовлены, никто, за редкими исключениями, не опустил рук, не признал себя побежденным жизнью… Почти все русские, — продолжал журналист, — попав сюда в Китай, сохранили красивый жизненный энтузиазм и веру в жизнь (которая является, по-видимому, отличительной чертой этой нации), которые привлекли к ним симпатии многих иностранцев. Нам, иностранцам, пришлось признать перед лицом результатов, достигнутых русскими в борьбе за право существования в Китае, что куда бы русский ни попал, в какой бы обстановке он ни очутился, — он приносит с собой чарующую способность улыбаться и отвечать смехом на гримасы жизни, даже при самых тяжелых обстоятельствах жизни… Это ли не сила, перед которой приходится преклоняться?» — завершала свою передовицу газета («Пекин лидер»).
Журналисты русских газет, сравнивая жизнь Харбина и Шанхая, писали: «Когда в начале 1920-х годов в Харбин хлынуло огромное число беженцев из России, Шанхай в русском отношении представлял собою пустыню аравийскую. По прошествии 6—7 труднейших лет наша колония Шанхая из почти бесправных русских превратилась в один из крупнейших факторов благополучия международного города. Причем заслуга в этом принадлежала не русским «старожилам» Шанхая, а исключительно новопришельцам, в основном — харбинцам. Тогда на шанхайские мостовые вышел неимущий русский рабочий люд, на всякую шли работу. Им кричали здесь: “Безумие конкурировать с желтым трудом!”, а они все шли и шли. Эти люди поверили в Шанхай, решили открыть здесь русские школы, русские магазины, русский госпиталь, русские заводы… Они одарили, наконец, русскую колонию русскими газетами и литературными талантами. Позднее появились русские журналы…. В 1921 г. в Шанхае не было ни одной русской вывески, сейчас (1928 г.) говорят по-русски во всех крупных иностранных магазинах на торговой улице Нанкин, а на французской концессии даже французы будто бы разговаривают по-русски. Официальные объявления властей в Шанхае делаются на 3-х языках: по-английски, по-китайски и по-русски! Почему же не на других языках больших колоний? За нами ничего нет, кроме наших собственных рук, не отказывающихся ни от какой работы, ничего нет, кроме знаний, опыта, честности, законопослушания и твердого сознания нашего права на место под шанхайским солнцем…» (Л.Арнольдов. «Ставка на русских», «Шанхайская Заря», 27 февраля 1928 г.).
«…Попавшие совершенно случайно сюда русские эмигранты, — писала газета, — у себя на родине о Шанхае знали разве что по рассказам Станюковича как о далеком экзотическом городе пряных ароматов и волшебных сказок дремлющей Поднебесной Империи. И вот, выброшенные революционной волной, мы тут. Поднебесной Империи нет — она проснулась и стала республикой. Запахов много, но не всегда пряных, а вместо волшебных сказок — тяжелая борьба за наше эмигрантское существование… Мало-помалу, преодолевая трудности изучения языка, усваивая новые и подчас неожиданные для себя профессии, русские беженцы отвоевали в Шанхае свое «право быть», а некоторые счастливчики даже пошли по путям карьеры, как если бы они были у себя на родине. Короче, излишне говорить о том, что для живущих здесь русских эмигрантов и настоящее, и будущее Шанхая представляет громадный житейский интерес…» («Будущее Шанхая», газета «Слово», 15 января 1930 г.).
В 1932 году, по оценке русской газеты, «…с затуханием харбинской русской звезды стала все ярче разгораться в Китае звезда русского Шанхая…. Русский Шанхай выпускает уже газеты,журналы, книги…. Развивается в Шанхае и книгоиздательство на русском языке. Что касается роста русских предприятий, …— то успехам русских начинают завидовать иностранцы. Начало положено прочное. Шанхай никто уже себе не может представить без русского элемента. И русский элемент останется в Шанхае — навсегда» (Виктор Сербский, «Русский элемент», «Шанхайская Заря», 6 ноября 1932 г.).
Шанхай был в Китае городом сказочных возможностей, но надо было знать Шанхай! Тут требовалась своя, шанхайская сноровка. Здесь надо было «не только поймать фортуну за хвост, надо было суметь на этом хвосте прочно удержаться.
Шанхай — это город чужого каприза,/Шанхай это город, виденье, мираж./Старинная пагода, в дугах карнизы,/А рядом — убогий шалаш./Гранитная пристань, бетон, небоскребы,/Сирены Паккардов, трамваев свистки./Раскосые взоры запрятанной злобы/И желтые кулаки./…Широкие дали, асфальта панели,/Бетона немого массивы громад./
И узкие, узкие темные щели/Лачужек, харчевок и хат… /Шанхай — это город надуманной сказки,/Виденье наркоза, обмана и слез./Линяют в нем быстро все яркие краски/В нем желтое горе слилось…/Уедете вдаль от шанхайского сплина/На берег Европы веселой, живой/И будут вам милы Китая картины/Своей неумолчною синевой… (Н. Языков, из книги «Стихи о самоваре», 1930 г., в сокращении).
Шанхай, конечно, был совершенно удивительным, совершенно не похожим ни на что самобытным городом. В начале 1930-х годов китайское население (проживающее в так называемом «китайском городе») насчитывало три миллиона человек. Примерно 50 тысяч составляла иностранная колония — англичане, французы, голландцы, американцы, японцы, русские и другие. В этой связи в русской колонии встал вопрос о сохранении национальной идентичности, национального лица.
«Жизнь русских в Америке, в Германии, даже во Франции, — писал русский журналист о судьбе эмиграции, — содействует отходу от всего русского. Там процесс ассимиляции идет быстро и для самих ассимилируемых часто незаметно. В Шанхае — наоборот, несмотря на международный характер этого удивительного города, пользуется уважением только то, что сохранило свое национальное лицо. Шанхай даже на спортивном поле делится по национальностям. Каждая колония имеет здесь если не свой центр расселения, как, например, колонии французская, японская, португальская и даже русская, то свой флаг, свои клубы, церкви, школы, больницы, свои отряды в рядах волонтерского корпуса, свои драматические кружки и т.д. Здесь перестать быть русским — значит вообще стать никем. Шанхай не дает права легко менять свое подданство на другое.
А «бесподданный» (синоним «беспаспортный»), скажем, если вы не захотите больше именоваться русским эмигрантом, — значит, денационализируетесь и будете, иными словами, выброшенным за борт человеком. Усваивая английский язык как официальный, язык бассейна Тихого океана, мы в Шанхае легко можем сохранить в неприкосновенности наше русское лицо. Но нужно, чтобы это лицо знало себе цену, хранило на себе печать национальной гордости, сознание собственного достоинства» (Л. Арнольдов. Денационализация и Шанхай // Шанхайская Заря, 2 октября 1929 г.).
В 20-30-е годы прошлого века шанхай был любимым направлением для русских. Российское влияние в Шанхае можно увидеть в таких сооружениях, как Российское консульство на берегу реки Хуанпу и памятник Пушкину на улице Юеян. Лариса Черникова, «Из Харбина в Шанхай», в сокращении, по материалам Русского клуба в Шанхае (http://www.russianshanghai.com)
Текст Натальи Сурмач, фото Рады Сурмач, опубликовано в бортовом журнале «Владивосток Авиа» №50, 2011 г.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>