Статус незнания

В мире нет ничего более непреложного, чем законы природы. Поэтому они почти незаметны. И чем важнее, чем естественнее, тем незаметнее. Человек, который впервые обратил внимание на то, что день постоянно сменяется ночью, был гением. С ним мог потягаться только тот, кто впервые заметил, что у него бьется сердце. Мы обо всем этом знаем с детства и поэтому чувствуем себя умнее. Но так нечестно. Нам просто сказали. А мы поверили. Здесь нет ньютоновской, бьющей в лоб, прелести открытия.
Я часто стараюсь стать глупее. Нет, не то чтобы я был так вызывающе умен. Скорее даже напротив. Но мне хочется еще поглупеть. Взять и забыть, что будет закат или, например, весна. А потом увидеть это и удивиться. В жизни мы часто удивляемся, но все больше как-то неправильно: «Ого! Какая за свет квитанция пришла!..»
А недавно приключилась со мной такая история. Сажусь я в автобус вечером, уже темно. Ну и еду себе домой. Маршрут знакомый. Я, может быть, тысячу раз по нему ездил и вот еду себе опять и ничего не думаю. Все так обыкновенно, в салоне ни одного пьяного, ни одной красивой женщины, так  что занять свое зрение особо нечем. И вдруг замечаю, что это такое происходит — улицы за окном незнакомые. Я все положенные остановки наизусть помню, каждый поворот на маршруте с закрытыми глазами узнаю. А тут не в ту сторону болтает и пейзаж чужой. Сам я не выпивши, и номер маршрута внимательно посмотрел перед посадкой. Оглянулся вокруг — все пассажиры сидят спокойно, как заговорщики в ночном кошмаре. Хорошо еще, что вечером после работы у меня все чувства притупленные и по натуре я человек сдержанный, — решил не поддаваться панике. Погляжу, думаю, куда вывезет. Но главное — город вовсе не знакомый. Дома какие-то. Улицы. Изредка фонари…
Все не наше! А потом вообще все пропало. «Что же это такое? — думаю,— Может быть, мы в лес заехали?» И тут автобус останавливается. И большая дверь как раз напротив меня с грохотом открывается в черноту. У меня даже слегка мурашки побежали. «Вот сейчас», — думаю… и не знаю, что подумать. Кошусь пугливо из-под кепки. И замечаю — что за ерунда — ларек, знакомый чуть не со времен перестройки, стоит, рядом, как положено, урна лежит — никак Диомид! — отлегло от сердца. Потом выяснилось, что автобус теперь по другому маршруту пустили, потому что на прежнем дорогу расширяют на многополосное движение. Настоящее приключение.
Город меняется, строится, растет — не мудрено заблудиться. Весной один только воздух создает новую оптику. Его прежде нетронутые кубы взяты теперь в рогатку мостовых опор, заставлены высотными этажами, проткнуты сюрреалистическими шпилями кранов на такой высоте, что крановщик невольно представляется мистически одиноким и возвышенно обреченным, как все строители вавилонских башен. Я не верю, что наряды ему закрывает обыкновенный прораб. Наверно, сам Брейгель ставит свою подпись.
Я никогда не верил, что я, закоренелый консерватор и скептик, смогу хоть отчасти проникнуться романтикой строительства. Скорее это — весна. Соединившая вместе поэзию пустяков и пафос бетонных арок и перекрытий. Вот девушка останавливается, чтобы подобрать оброненную перчатку. Почему ей так весело? Мне никогда не узнать. Но мне тоже становится весело, от одной беглой встречи с ее смеющимся взглядом. Теперь я сам загадка для других прохожих — чему улыбаюсь?
Треснувшее море пахнет весной чисто и нежно. Лед расходится. Мне удается усилием воли на какое-то мгновение увидеть весну, как в первый раз. Удивиться, не понимая — что это? Не знаю и не хочу знать, так веселей. Зачем мы все время знаем? Незнание больше и древнее. Перед ним все наши открытия и изобретения просто кукольный театр — трогательно, но, в конечном счете, бесполезно. И я с веселым любопытством не узнаю знакомые места. Вот этот дом на Светланской, которой теперь в тени моста, ничуть не изменившись внешне, приобрел совсем иное, какое-то диккенсовское выражение и похож на обанкротившегося, но сохранившего благородство на недоуменном лице, в прошлом преуспевающего торговца колониальными товарами из Вест-Индии. А этот на перекрестке Семеновской и Океанского проспекта наоборот. Я помню, каким он был раньше — бетонная коробка, плод вдохновенного аскетизма шестидесятников, покорителей космоса, не разменивавшихся на финтифлюшки декора, строивших жизнь бескомпромиссно по линейке конструктивистского чертежа. Как он теперь «поднялся», как обуржуазился, дорос вверх пентхаусом, оделся гранитом, а поверх, ради стильности, окрутился стальной арматурой а-ля театральные нью-йоркские трущобы из бессмертного мюзикла Леонарда Бернстайна «Вестсайдская история». «We have the same in San-Francisco!» — весело кивает мне на него знакомый американец. Он не знает, что глубоко в душе, в замесе бетона этого здания, может быть, еще живет хрущевское: догнать и перегнать Америку!
Театр владивостокских улиц в исторической интриге отношений увлекает меня как зрителя исторической хроники Шекспира, еще не знающего развязки.

Иллюстрация Инги Букреевой. Опубликовано в бортовом журнале «Владивосток Авиа» № 47, 2011 г.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>