Топор для «Матисса»

Что случается с писателем, когда ему вдруг вручают громкую премию? Как добиться того, чтобы твою книгу наконец отметили? А что делать потом? Творческий путь Александра Иличевского, прошлогоднего букеровского лауреата, — своего рода ответ на все эти вопросы.
Это образцовое восхождение одаренного дебютанта к литературным вершинам, в ходе которого ему пришлось кропотливо убеждать публику и критиков в своей состоятельности.
Некогда ученый-физик, родившийся в Азербайджане, учившийся в Москве и работавший много лет в Израиле и США, он предпочел формулам и цифрам строки и слоги. Со второй половины 1990-х г. начали публиковаться го стихи. Последовавшие за ними романы «Нефть» (1998), «Дом в Мещере» (1999), рассказы, увы, не завоевали ни лавров, ни рейтингов. Зато имя Иличевского постепенно стали узнавать. В 2005 г. журнал «Новый мир» наградил писателя премией Юрия Казакова за рассказ «Воробей» о голоде 1930-х. Роман «Ай-Петри» год спустя угодил выше: он попал в шорт-лист «Большой книги». Наконец, в 2007 г. с романом «Матисс» Иличевский оказался вновь финалистом «Большой книги» и, к удивлению одних и удовлетворению других, обладателем Букеровской премии. Теперь его книги — рассказы, эссе, романы — одна за одной готовятся к печати, а сам писатель — желанный собеседник в любом издании.
Как вы воспринимаете роль премий в сегодняшней литературе? Не испытываете ли вы чувства некоторой обиды из-за того, что, по большому счету, широкая публика и СМИ решили обратить на вас внимание только после «Большой книги» и Букера? Ведь выходит, что, скажем, «Нефть» и «Дом в Мещере» оказались менее достойными произведениями, чем «Ай-Петри» и «Матисс».

Литературные премии в нашей стране выполняют функции отсутствующего у нас экспертного сообщества. Механизм премий грубый: невозможно при помощи топора выполнить хирургическую операцию, по крайней мере, не всякую. Но премии неизбежны, так как иначе никак не представляется пока возможным выстроить иерархию текстов для дальнейшей канонизации, — которая, впрочем, привыкла обходиться без каких-либо премиальных процессов. Есть еще иная проблема, более серьезная, тревожная: проблема короткой памяти культуры. Я могу привести множество примеров, когда отмеченные и критиками, и премиями тексты так и остаются безвестными, или забываются читателем уже спустя два-три года. Что касается каких-то обид из-за непризнанности ранних вещей — в самом деле, издательство, которое меня сейчас издает целиком, в течение семи лет твердило мне в лице своих владельцев, что как писатель я им нравлюсь, но «денег у нас нет тебя издавать, потому что ты никому неизвестен, мы ничего не сумеем распродать, так что — ищи спонсоров». Как тут не обидеться? Это дикая ситуация, когда издательство не готово рисковать, не готово вкладываться — делать ставки на автора. В моей ситуации двинуться путем толстожурнальных публикаций было естественно, но и там никто меня не ждал: «авангардных» авторов там не привечают. Мои первые два романа, которые только сейчас выходят из печати, спустя многие годы после написания, — их вообще никто в мире толстых журналов, в мире традиционного чтения понять не смог и, очень надеюсь, долго еще не сможет. На том и стоим. Один мой добрый знакомый любит повторять: «Дверь в литературу открывается изнутри». Я много чего могу рассказать начинающим авторам, но никаких рецептов из моих рассказов, увы, извлечь нельзя, кроме одного: надо писать несмотря ни на что, никогда не тратить энергию на обиды и переживания. Писать надо для Бога, а не для людей.
Чувствуете ли вы теперь, став человеком публичным, бóльшую ответственность за сказанное/сделанное вами?
Ничуть не меньшую, чем раньше.
Как вы относитесь к жанровой прозе? Могли бы вы написать, например, классический детектив, построить сюжет (обычно у вас весьма прихотливый) согласно правилам жанра?
Жанровая проза — ремесло. Как и любое ремесло, я такую литературу уважаю. Ремесло требует навыков и труда. О любви речи нет. В каком-то смысле любой роман — детектив, глубокая загадка выражения, выразительности, мысли, иного мира. Мысль сюжета правит жанром, иная литература мне не интересна.
А если говорить о ваших произведениях — что для вас важнее: поэзия или проза? В чем для вас лично различие между этими видами литературного творчества — с точки зрения ощущений, работы, языка?
Я завидую сейчас самому себе, когда я писал стихи. Проза — довольно лошадиное дело. Одно дело день гулять по бульвару, читать, а потом присесть и на закате, ощущая затылком, щекой оседающее солнце, отраженное в окнах, записать стих, а другое — вставать в пять-шесть утра каждый день для того, чтобы немного успеть пописать перед тем, как идти на работу. Но проза сейчас мне больше интересна как средство замысла, для меня сейчас насущны вещи, которые достижимы только прозой, это редкость, вовсе не обязательно, что так со мной будет всегда, возможно, когда-нибудь я вернусь всерьез к стихам.
Вы говорили в одном из интервью, что «метафора должна управлять текстом в архитектурном смысле». В каких отношениях, по вашему мнению, должны состоять форма и содержание?
Ответ тут один, для меня: важно и «что», и «как». Смещение в ту или иную сторону я не приветствую.
Похоже, что в ваших романах много автобиографического, личного (что, в общем, естественно для писателя, а уж тем более для поэта). Насколько потребность в литературном творчестве толкает вас на такого рода «эксгибиционизм»? Или же именно он толкает вас на творчество?
Все личное не существует, пока не выражено. В этом смысле — все личное в литературе в той же мере выдумано, в какой и есть правда. Пруст писал: если не выразить жизнь, то она не прожита.
Насколько осознанно вы используете сюжеты, сходные с классическими, вроде истории Пигмалиона или подземных странствий в «Матиссе»?
Сюжет сам выбирает писателя, я только прислушиваюсь к его требованиям, может быть, иногда спорю. Все сюжеты более или менее архаичны и потому общедоступны. Тем не менее я все время упражняюсь в изобретении новых сюжетов, это довольно спортивное занятие и, честно говоря, могу гордиться, что есть у меня четыре-пять принципиально новых сюжетов, не поддающихся ни каталогизации, ни препарированию.
Почему вы в итоге отдали предпочтение литературе?
Наверное, просто интуитивно понял, что в литературе я смогу сделать больше, чем в науке. Это было трудное, но верное решение.
Многие рецензенты упрекали вас в излишнем обилии пейзажей в «Матиссе». Насколько важна для вас визуальность? Можете ли вы представить визуальный эквивалент вашим книгам? Экранизацию?
Визуальность просто необходима. Если не видишь (не веришь) персонажей, мысль, действие, то зачем читать? Экранизация, по крайней мере, «Матисса» — дело глубоко нетривиальное. Этот роман почти нельзя снять, по крайне мере, я не представляю как. Либо его надо снимать предложение за предложением (уж не знаю, как это исполнить) — и тогда фильм будет длиться часов десять, либо ничего не предпринимать.
В «Матиссе» я уловил некоторое интонационное и тематическое сходство, например, с романом «Свобода» Михаила Бутова. Как вы думаете, откуда оно? Думаете ли вы, что существует некоторая географическая, социальная, поколенческая обусловленность литературного творчества? Например, Линор Горалик полагает, что она — частный человек, пишущий частные тексты…
Линор абсолютно права. Писатель — существо предельно индивидуальное, не его дело заниматься «литературами». Его дело — хорошо писать, писать как можно лучше. Что касается «Свободы» — это мой любимый роман, как впрочем, и многие другие тексты Михаила Бутова. Например, повесть «Памяти Севы» — шедевр. Очень горько, что такого писателя обходят вниманием издатели, полное собрание Бутова обязано всегда быть на полках книжных магазинов. Это как раз один из тех примеров «короткой памяти», о которой я говорил в начале. О родстве поколений говорить можно только в том смысле, что все мы — более или менее кривые зеркала эпохи. Мыслящие зеркала, я надеюсь.
Вы жили в разных местах земного шара, например, в одном из прекраснейших (по моему убеждению) городов на свете — в Сан-Франциско. Вы говорили, что планируете роман, связанный с Сан-Франциско. Вообще, похоже, вы часто путешествуете. Важно для вашего творчества место проживания, переезды, путешествия?
Перемена мест необходима, но с возрастом она все больше сочетается с оседлостью. Сан-Франциско — и вообще мое житье вне родины — это пока что непочатый край. Сейчас я только к нему подступаю в ближайших двух романах, они в меньшей степени, чем остальные, будут о России.
Для вас Москва — тоже какое-то невыразимо странное, «живое» место. Как вы думаете, какие метаморфозы происходят с человеком, природой в городе?
Город — негигиеничная вещь, как для души, так и для тела: об этом в «Матиссе» есть соображения. Человеку часто, оказывается, полезно видеть, во что он превратится в результате того, что удобрит почву. Природа в городе как в забытьи — в коме, едва живая, как все мертвое, — ненастоящая.
Моя подруга, которой я подарил «Матисса», нашла его слишком «депрессивным». В общем-то, ваши произведения не намерены развлекать читателя. Какие чувства, по-вашему, должна пробуждать литература?
Я бы очень удивился, если бы кто-то сказал, что «Матисс» — веселая, жизнеутверждающая книга. Тем не менее и самые невеселые книги (надеюсь, что и «Матисса» эта участь не миновала) развлекают читателя мыслью, пониманием: смещают его точку существования, выводят из равновесия, скучать не приходится.
Могли бы вы назвать кого-нибудь из литераторов своим «крестным отцом»? Какую роль сыграл в вашей литературной судьбе «Новый мир»?
Крестного отца у меня нет, но есть учитель — великий русский поэт Алексей Парщиков.
«Новый мир» — чрезвычайно важный для меня журнал, я невероятно благодарен его редакции. Работающая в нем Ирина Бенционовна Роднянская обратила внимание на мой рассказ «Воробей», который готовился к печати. Она номинировала его на премию «Нового мира» и на премию Юрия Казакова. С этого все и началось.

Фото Copyright © 2003-2007 www.vavilon.ru

Материал опубликован в 36 номере бортового журнала «Владивосток Авиа», 2008 г.

 

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>