«Я, американский инженер, предлагаю…»

Две темы не наскучат человеку никогда — история человеческого успеха и история про шпионов. Миллионер, начавший свою деловую жизнь с торговли газетами, или доблестный коллега неунывающего Джеймса Бонда чем-то неизменно цепляют наше внимание и будоражат даже самое усталое воображение.
А если к этому примешивается еще и патриотическая нотка! В этом отношении Владивостоку есть чем гордиться — здесь провел последние годы жизни человек, в судьбе которого сплелись «подвиг разведчика» и «девять дней одного года»…
Во второй половине 1970-х во Владивостоке ходило много разных слухов. Частью общесоветские, вроде того, что диктор Масляков женат на дикторше Жильцовой. Частью сугубо местные, вроде того, что на местном телевидении уроки английского языка ведет настоящая американка, у которой муж тоже американец и вдобавок секретный академик по вооружениям. Что, мол, он гоняет по заливам на личной яхте и получает в десять раз больше наших академиков, потому что привык у себя в Америке к роскоши, хоть и коммунист. Ничего удивительного — до «эпохи гласности» было еще далеко. Газеты в ту пору писали в основном о рекордных удоях и намолотах, не вдаваясь в подробности частной жизни дикторов и уж тем более научных работников. Удивительно другое — правды в этих слухах было вряд ли меньше, чем в теперешней «желтой прессе». Ведь была и яхта, построенная в Польской Народной Республике и названная «Кристина» в честь любимой дочери. Были и уроки на телевидении. И зарплата большая. И разработки оборонные. Только академика не было, а был доктор наук Филипп Георгиевич Старос, член Президиума Дальневосточного Научного Центра Академии Наук СССР «с весьма неопределенными обязанностями». Новым сотрудникам Отдела систем искусственного интеллекта, который создавал Старос в Институте автоматики и процессов управления, сообщали, что он «то ли родился, то ли долго жил в Америке, а до приезда во Владивосток много лет работал в Ленинграде и был большим человеком в электронной промышленности». И все. Тогда народ был приучен не задавать лишних вопросов. Их и не задавали. Хотя они напрашивались. Ну, хотя бы — жил в Америке, а как оказался в Союзе? Или — был большим человеком в промышленности, а почему перешел в Академию? Жил в Ленинграде, а зачем переехал на край света? Сегодня на все эти вопросы есть ответы.

«Жил в Ленинграде»

«При моем распределении уже в течение нескольких месяцев по городу ходили слухи, что есть какая-то спецлаборатория, где занимаются совершенно новым направлением работ, но невозможно узнать каким (это ещё можно стерпеть, хотя и любопытно!). Что руководят этой лабораторией какие-то два чеха (ну и что?), а говорят они по-русски очень плохо, с каким-то нечешским акцентом (ну подумаешь!), на работу принимают только после собеседования лично с ними (и это можно стерпеть), но берут людей независимо от национальности (не может быть!), да ещё имеют право любого молодого специалиста выпроводить на улицу, если он оказался дураком, бездельником или подлецом, или всем одновременно», — вспоминает Марк Гальперин, один из будущих заместителей Староса.
И в этих слухах опять-таки было немало правды. «Чехами» звали Филиппа Староса и Йозефа Берга, которые прибыли в Союз из Чехословакии в 1955 году. Они поселились в Ленинграде и сразу приступили к работе в закрытой Специальной Лаборатории СЛ-11. Старос был назначен руководителем, а Берг — главным инженером.
И правда — говорили они по-русски поначалу плоховато, во время совещаний Старос под столом перебирал карточки с русскими словами. А Берг путал, когда следует говорить «здравствуйте», а когда «до свидания». Но в конце концов, оба освоили язык «на отлично». С догадками об их нечешском происхождении было покончено неожиданным маневром — на открытом партийном собрании решался вопрос о том, чтобы дать рекомендацию Бергу на вступление в ряды КПСС. Там были зачитаны биографии обоих, (несмотря на то что Старос уже был проведен в члены партии решением ЦК). Из этих биографий выяснилось, что Берг был членом Южноафриканской компартии, а Старос — Канадской Партии Труда, а также, что по прибытии в СССР они были награждены орденами «Красного Знамени». Конечно, главным предметом интереса конторы были отнюдь не анкетные данные ее руководителей. А создание новейших бортовых вычислительных машин в миниатюрном исполнении. К тому времени уже не один год выпускались ламповые ЭВМ, но они занимали огромные помещения и расходовали чудовищное количество энергии. Становилось ясно, что настоящего прогресса можно добиться, только уменьшая размеры элементов, из которых состоят такие устройства, и увеличивая плотность их компоновки. Этот передовой край науки и конструкторской мысли получил броское название «микроэлектроника». Здесь-то и трудились Старос и Берг и возглавляемый ими коллектив (названия КБ неоднократно менялись). И справлялись блистательно. Здесь начали делать первые в СССР интегральные микросхемы, была разработана первая настольная вычислительная машина УМ-1 (Управляющая Машина 1). Ее народнохозяйственный вариант УМ1-НХ был внедрен в серийное производство на Ленинградском электромеханическом заводе. Весом 65 кг, потребляющая 100 Вт, состоявшая из восьми тысяч транзисторов и примерно десяти тысяч резисторов и конденсаторов, во время испытаний она проработала без сбоев в течение 250 часов и нашла широкое применение, в том числе в управлении Белоярской атомной станцией. За эту машину разработчикам во главе со Старосом была присуждена Государственная премия СССР. Самое большое впечатление производили её маленькие габариты и настольное исполнение, а также совершенно незнакомые тогда элементы машины, в частности крохотные — всего 32х34х42 мм — «кубы памяти» из ферритовых пластин. В этом КБ был создан первый советский микрокалькулятор С3-15, еще одна управляющая ЭВМ, которая привлекла внимание на Западе — «Электроника К-200». (Она весила около 120 кг и могла производить 40 тыс. операций в секунду). Одной из самых значительных разработок старосовского КБ была бортовая вычислительная машина УМ-2, предназначенная для оснащения судов, самолетов, кос-мических кораблей. В 1969 г.
в Лиепае было сдано заказчику изделие «Узел» на основе этой ЭВМ. Это была система управления ракетной и торпедной стрельбой с подводных лодок. Все эти разработки были оригинальны и по своим характеристикам превосходили аналогичные зарубежные изделия. Староса обожали его сотрудники, большинство из которых пришло к нему сразу после получения диплома. Было за что. Его отличал особый стиль руководства, где демократичность и такт сочетались с принципиальной требовательностью. Скажем, как-то молодой сотрудник, желая показать, что очень загружен работой, явился на совещание в белом лабораторном халате. Старос прислал записочку: «На совещания ходить в халате неприлично». Не уязвил самолюбие, но смотреть на промах сквозь пальцы не стал. «Дверь кабинета Староса закрывалась точно в ту минуту, на которую было назначено совещание. Сказать неправду можно было только один раз. После этого надо было искать другую работу. И Берг, и Старос могли сесть на любое место и делать нашу работу не хуже нас.
Я у них учился не только технике, но и стилю работы, отношению к подчиненным и многому другому», — пишет сотрудник Староса Рафаил Лашевский. Преград из начальственного чванства Старос между собой и подчиненными не ставил. И заехав, например, после банкета по случаю сдачи Государственной комиссии «куба памяти» домой к тому же Лашевскому, «Старос готовил для всех яичницу, сидел в кухне на полу и ничем не отличался от остальных». Его молодые коллеги, пересказывая друг другу любимые каламбуры шефа, вроде «Не руби суку, на которой сидишь», похохатывали: «Наш человек!» Обаяние Староса действовало неизменно и всепобеждающе на всех: и на его молодых сотрудников, и на немолодых больших начальников. Вот поэтому-то, когда возникла необходимость «пробить на самом верху» создание головного центра микроэлектроники, руководитель электронной отрасли А. Шокин в мае 1962 года организовал визит первого человека страны Н. Хрущева именно в вотчину Филиппа Староса. Конечно, визит был тщательно подготовлен. И дело не в том, что успели снять турникет на проходной, чтобы тучный Никита Сергеевич мог свободно пройти. И даже не в том, что перенесли в личную лабораторию Староса все узлы и блоки будущей бортовой машины УМ-2 и опытный образец Управляющей Машины для Народного Хозяйства — УМ1-НХ. (Шутники впоследствии будут расшифровывать НХ как «Никита Хрущев»). Главное, Шокин и Старос отработали предложения по развитию новой отрасли и организовали необходимые зрелищные эффекты, чтобы привлечь внимание вождя. Хрущеву подарили первый в мире микроминиатюрный приёмник.
И как подарили! Старос буквально сунул его в ухо Хрущеву! Хрущеву показали, как мелькают огоньки на лицевой панели настольной (!) электронной вычислительной машины — и как показали! «Я, американский инженер, предлагаю программу работ, которая позволит советскому народу обогнать Америку в самой важной гонке ХХ века, превосходящей по своему значению и ядерную, и космическую гонку, — первыми создать самые быстродействующие и самые массовые в мире вычислительные машины для обороны страны, для управления производством и просто для рядовых людей».

«Большой человек»

15 января 1963 года на карте появится новый город-спутник Москвы с уютным названием — Зеленоград, прямой результат встречи в кабинете Староса. Прощаясь со Старосом, Хрущёв сказал: «Тебе, Филипп Георгиевич, будут серьёзно мешать, и в таком случае ты можешь звонить прямо личному помощнику Хрущёва и рассчитывать на мою полную поддержку». Увы, когда через два года Старос попытался прибегнуть к помощи высшего лица, это обернулось против него. Впрочем, пока Старос находился на пике своей карьеры.
Задача по строительству и организации комплекса, однако, была гигантской, и полностью доверить ее Старосу — как он о том мечтал и на что, ободренный личной поддержкой «дорогого Никиты Сергеевича», явно рассчитывал — правительство не решилось. На должность директора Центра со статусом заместителя Шокина был назначен Ф.В. Лукин, крупнейший специалист в области создания радиотехнических комплексов оборонного назначения. Старос получил пост его заместителя по научной работе, оставшись при этом руководителем своего ленинградского КБ. Конечно, такое решение можно оправдать. Но для Староса это был удар по самолюбию. Он продолжал сотрудничество с Зеленоградским центром — передавал туда готовые разработки и технологии, подыскивал необходимые кадры. Однако, отношения с Лукиным не складывались. И, в конце концов, катастрофически испортились отношения с Шокиным.
Вот как это случилось. В Ленинграде ему приходилось бороться с деятельной неприязнью местной партийной верхушки. Его бюро считалось рассадником политической неблагонадежности. В то же время Центр в Зеленограде развивался не в том направлении, которое Старос считал правильным. Но при этом вполне успешно, и советские коллеги Староса решили, что смогут справиться и без него. К лету 1964 года Старос обнаружил, что находится под двойной атакой. Он написал личное письмо Хрущеву. На его беду Хрущев через несколько дней был вынужден уйти в отставку, и письмо Староса попало в руки министра электронной промышленности. Тот вызвал Староса на ковер и, как утверждают некоторые, сказал: «Филипп Георгиевич, мне кажется, что у вас возникла странная фантазия, будто вы являетесь создателем советской микроэлектроники. Это неправильно. Создателем советской микроэлектроники является коммунистическая партия, и чем скорее вы осознаете этот факт, тем лучше будет для вас». В 1965 году Староса сняли с должности заместителя директора Центра Микроэлекторники. Однако Шокин, несмотря ни на что сохранил за ним КБ. Там было сделано еще очень немало важных и интересных работ. Например, упомянутая уже боевая информационно-управляющая система «Узел» для кораблей ВМФ, за которую разработчикам также была присуждена Государственная премия. Но без поддержки первого лица страны положение Староса было шатким. К чему добавлялись и разные специфические осложнения. Вроде тех, о которых вспоминал Генеральный конструктор неатомных подводных лодок Ю.Н. Кормилицин. «Мои доклады на коллегиях МСП о том, что БИУС «Узел» состоит всего из 2—3 стоек, а количество решаемых задач соответствует гигантским по размерам и энергопотреблению системам других разработчиков, вызывало в те годы бурное сопротивление в Министерстве и директорском корпусе судостроительной промышленности. Дело в том, что внедрение БИУС «Узел» приводило к очевидному уменьшению водоизмещения кораблей и, как следствие, к резкому сокращению потребления финансовых и трудовых ресурсов». Впрочем, по мнению многих, вершиной всех проблем было то, что партийный босс «Колыбели Революции» Г. Романов, реакционер и чванный самодур по натуре, Филиппа Георгиевича ненавидел, просто и от души. Именно в результате этого после нескольких бюрократических «рокировочек» КБ потеряло самостоятельность, и Старос перестал быть его руководителем. В 1975 году его переход на работу в Академию Наук и отъезд во Владивосток вызвали облегченный вздох. «Не наш человек. Туда ему и дорога. Одним шпионом меньше». Да-да, были такие слухи. Но о том, какое настоящее имя у этого человека, и какая жизнь была у него до приезда в СССР, знали единицы.

«Жил в Америке»

Альфред Эпаменондас Сарант родился 26 сентября 1918 года в греческой Спарте. Он был еще совсем мал, когда его семья перебралась в «страну равных возможностей». Саранты поселились в пригороде Нью-Йорка. Отец, мелкий адвокат, не мог найти стоящих клиентов, вел дела бедняков, новоприбывших иммигрантов. Когда Альфреду исполнилось 11 лет, разразилась Великая депрессия. Чтобы прокормить пятерых сыновей и дочь, отец брался за любую работу, одновременно прирабатывал и страхованием, и как переводчик в суде. Сам Альфред разносил газеты, а на летних каникулах подряжался мыть окна в высотках Большого Яблока. Но Бог не обидел Эла талантами и упорством. Он умудрялся блестяще учиться. Его способности к точным наукам отмечали в школе. В семнадцать лет он стал чемпионом города по фехтованию. Из тысячи выпускников средних школ на экзаменах в престижный частный университет «Куперс Юнион» он вошел в тройку лучших. Что дало ему право на стипендию Моргана и шанс, единственному из братьев Сарантов, получить высшее образование. В 1937 году парня избрали вице-президентом класса в университетском Институте Технологии. И вице-президентом только что созданного драматического клуба. За что бы Сарант ни брался, он всё делал блестяще — умудряясь совмещать учебу и общественную жизнь с работой. В университете он вступил в Лигу молодых коммунистов. Сегодня это многим может показаться странным. Но юный Эл вырос в годы страшного экономического кризиса, в стране, где правящая верхушка считала даже пенсию по старости угрозой «свободному предпринимательству». И если он читал в коммунистической газете: «В настоящее время американские рабочие и крестьяне смогут пользоваться наивысшими стандартами жизни в истории человечества, если они освободятся от оков, которые надел на них капитализм», — это не могло не казаться правдой.
После университета он поступил на должность электроинженера в «Вестерн Электрик». Затем он перешел в лаборатории корпуса связи, надеясь принять участие в более высокотехнологичных разработках. Здесь он встретился с еще одним молодым коммунистом Джоэлом Барром. С этим человеком они подружились на всю жизнь. И именно этот человек в 1944 году привлек его к работе на советскую разведку. Во время Второй мировой войны люди левых взглядов на Западе Советскому Союзу не просто сочувствовали как «надежде трудящихся всего мира», но и считали своим долгом помогать в его борьбе с фашизмом. Барр и Сарант принадлежали к группе Джулиуса Розенберга, того самого, который вместе со своей женой Этель был казнен на электрическом стуле за передачу материалов, относящихся к атомному Манхэттенскому проекту. Ими было передано в Москву более девяти тысяч страниц, в частности о самолетных и наземных радиолокаторах последнего поколения и радиооборудовании «летающей крепости» В-29, которую в Союзе воссоздавали под названием ТУ-4 для доставки ядерных зарядов.
Через два дня после ареста Розенберга агенты ФБР допросили Саранта («Вы знаете Розенберга? Да. Предлагал ли он вам стать шпионом? Да, но я не согласился») и обыскали его квартиру… Во время обыска было найдено секретное руководство по пользованию коротковолновым передатчиком. Сарант сказал, что он никому этот документ не показывал. Допросы продолжались около недели. Сарант занервничал. И на следующий день в своей машине «Додж» выпуска 1936 года уехал на Лонг-Айлэнд к отцу. За ним через пару дней на автобусе выехала женщина, которую он любил, Кэрол Дейтон. Ни их дети, ни супруги не знали, насколько затянется эта поездка. Кэрол и Альфред двинулись на Запад. Они ехали, стараясь избежать встречи с ФБР. Ночевали в мотелях. Встречавшимся людям говорили, что находятся в отпуске. Через два месяца они достигли Мехико. Сарант понимал, что мексиканская секретная полиция сотрудничает с ФБР. Когда беглецы, собираясь попросить помощи в советском посольстве, уселись в скверике напротив, то увидели, что какая-то машина много раз медленно объезжала здание. Сарант при каждом появлении машины обнимал Кэрол, они изображали влюблённых. Жизнь показала, что все их предосторожности оказались ненапрасными. В это время в Мексике был арестован один из тех, кто вместе Сарантами сотрудничал с советской разведкой. В конце концов они решили обратиться в польскую торговую миссию. Встреча с нужным человеком помогла им добраться до границы с Гватемалой, а там доплыть на грузовом судне до Касабланки, Марокко, пересесть на судно, идущее в Испанию, а уж оттуда самолётом их переправили в Варшаву. Прошло ещё шесть месяцев томительного ожидания, прежде чем им разрешили приехать в Москву. Через несколько дней в Москву из Праги прилетел и Джоел Барр. Они встретились в номере гостиницы «Москва». Встреча была неожиданной и тревожной. Им предстояло строить новую жизнь, но, к счастью, они были снова вместе. Скоро Сарант и Кэрол поменяли свои фамилии и стали Филиппом Георгиевичем и Анной Петровной Старос. Они получили не только новые имена, но и новые биографии. Через некоторое время им сообщили, что им предстоит работать, не в Союзе, а в Чехословакии. Они прибыли в Прагу осенью 1950 года, где начали работать над разработкой электронных систем управления зенитными комплексами.
В ходе этой работы они тесно сотрудничали с видным специалистом в области вычислительной техники Антонином Свободой. Опыт работы в Чехословакии и дал Старосу возможность заняться разработкой ЭВМ в Союзе. Здесь началось строительство «фирмы Староса», здесь он достиг крупных успехов в создании компьютеров. И здесь «разжалованный» из глав Специального конструкторского бюро в заместители по научной работе начальника КБ при научно-производственном объединении Старос вновь почувствовал себя глубоко униженным. Ему нужна была возможность самоутвердиться. И приглашение от главы ДВНЦ Андрея Капицы (сына всемирно известно ученого, любимого ученика Резерфорда, академика Петра Леонидовича Капицы) работать во Владивостоке над проблемой искусственного интеллекта пришлось как нельзя кстати. Верный друг Джо категорически отказался от рискованной затеи и остался работать на скромной должности в Ленинграде.

«Секретный академик»

Дальневосточный центр был вторым после новосибирского Академгородка опытом создания мощного научно-производственного комплекса в СССР. Ученых заманивали на край света в основном обещаниями быстрого роста по академической иерархической лестнице: член-корреспондент, действительный член Академии наук СССР. Старос увидел в этом шанс осуществить свои замыслы, создать новую микроэлектронную «фирму». В своих идеях он во многом предвосхитил идеи наноэлектроники и квантовых компьютеров. Для этого нужна была команда, оборудование, огромные деньги и серьёзная поддержка на правительственном уровне. Но ничего этого не было.
А руководство Института автоматики и процессов управления считало, что работы Староса и его сотрудников не соответствуют профилю. Не было даже помещений для работы. Как член Президиума Старос получил для своего отдела несколько комнат в только что построенном панельном девятиэтажном общежитии на улице Кирова, еще несколько помещений предоставил в подвале своего интерната знаменитый педагог-новатор Дубинин.
Жизнь шла как-то… сумбурно. Старос ходил в море на своей яхте, вел заседания английского клуба в ДВГУ, переводил тексты «Битлз» и «Роллинг Стоунз», музицировал в салоне Дома ученых, читал лекции по западному искусству для курсантов Военно-Морского училища, налаживал научно-техническую информацию в ДВНЦ и… выслушивал начальственные сентенции о том, что на установках для вакуумного напыления можно бы золотить ложки, как это делают в Японии, и что «курортный» климат Приморья расслабил ученых и они занимаются пустыми прожектами. Пять лет прошло в борьбе за то, чтобы выйти хотя бы на подступы к своей идее. Изменить ситуацию могло бы помочь избрание в Академию наук. Но две из трех возможных по уставу попытки быть избранным не удались. В 1979 Филипп Георгиевич снова поехал в Москву — это была последняя попытка. 12 марта он умер от сердечного приступа, так и не узнав официальных итогов. До голосования в Академии оставалось меньше двух часов.
На похоронах присутствовали и деятели электронной промышленности, и ученые. Надгробие, установленное на Морском кладбище Владивостока, представляло собой увеличенный Куб памяти из титана на плите розового мрамора. Позже, когда семья Староса возвратилась в Ленинград, его прах и памятник были перенесены на Большеохтенское кладбище.

Эпилог

Когда уходит из жизни большой актер, принято говорить о том, сколько ролей им не было сыграно по воле несправедливого рока. Когда уходит большой ученый говорят о неосуществленных замыслах. Но вряд ли это правильно. Филипп Георгиевич Старос — Альфред Сарант — оставил важнейшее наследие своей новой родине. Свои идеи, своих учеников и — историю о том, как талант при любой системе и на берегу любого океана стремится к цели, которая важнее, чем его частная судьба, со всеми ее зигзагами.
Опубликовано в бортовом журнале «Владивосток Авиа» №48, 2011 г.

0 Comments

Comments RSS

Leave a comment

Allowed tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>